Поезд шёл в обход боевых действий. Они уже год, как прекратились, но маршрут пока не вернулся к исходному положению. В дороге возникли запланированные препятствия из реалий новой жизни. На станциях, где раньше поезда, если и останавливались, то лишь на минуту-другую, теперь возникли пункты пограничного и таможенного досмотра — остановка на них растягивалась минут на сорок, а то и на час. Позже я к ним привык, а пока глядел во все глаза, чтобы ничего не пропустить. Теперь мне полагалось смотреть на мир, как на театр, где все играют какую-то роль, и прохождение досмотра предстало актом из абсурдистской пьесы. На постсоветском пространстве всё ещё действовали паспорта с гербом СССР на обложке; какой смысл их проверять, когда они что по одну сторону границы, что по другую — одинаковые, оставалось загадкой. Но стражи границ, в которых легко угадывались вчерашние механизаторы и животноводы, перелистывали страницы документов со всей доступной им серьёзностью — словно так здесь испокон веку повелось. Между тем они выполняли работу, в которой ещё совсем недавно не было никакой нужды, и с театральной точки зрения явно переигрывали.
Из-за всех задержек поезд прибывал на конечную станцию вместо предусмотренных старым расписанием девяти вечера в три ночи. Под крышей дебаркадера, в свете синих фонарей, казалось — за пределами вокзала лежит кромешная тьма. Я вручил чемодан сонному приёмщику в камере хранения, купил в почти пустом буфете стакан кофе и вышел на улицу. Здесь оказалось намного светлей, чем я предполагал: солнце ещё не показывалось, но ночи уже не было, — в сером прозрачном сумраке легко различались жилые дома, стоящие на возвышении противоположного берега Москвы-реки. Один из них — жёлтый, построенный полукругом — я запомнил ещё с прошлой поездки и теперь отметил, как давнего знакомого.
Теперь мне предстояло — чтобы заложить традицию и придать своему поступку подобие символичности — произнести заранее заготовленные слова. Желательно примерно с того же места, где когда-то по приезду останавливались мы вдвоём с дедом. Не забыв, разумеется, почтительно склонить голову.
— Ну, здравствуй, Москва Даниловна!..
Ничего особенного после этой фразы произойти не должно было, но почему-то произошло. В тот момент, когда я предстал перед Москвой, так сказать, лицом к лицу, кураж последних двух недель внезапно стал испаряться и улетучиваться — на удивление быстро, с почти физической осязаемостью, словно кто-то откачивал его из меня невидимым насосом. А взамен — вливал неуверенность.
«Когда вероятность успеха высока, потерпеть неудачу намного обиднее, чем при мизерных шансах», — соображение, несмотря на всю очевидность, выплыло только сейчас и поразило меня.
До чего просто, оказывается, попасть в лузеры — нужно всего-то выбрать вполне реальную цель и не достичь её! Одно дело, когда претендентов — тысячи. Тогда неудачу и неудачей-то не назовёшь — просто небольшое огорчение от того, что высоко парящая мечта так и не опустилась на твоё плечо. Другое — когда тебе нужно оказаться лучше немногих. Цель похожа на особо крупный и сочный абрикос — до него уже почти можно дотянуться, и остаётся каких-нибудь пять-десять сантиметров, когда ветка под тобой ломается, и ты летишь вниз, ударяясь и царапаясь (в детстве со мной такое однажды произошло). В этом случае на тебе явно лежит печать отверженности, и вероятность оказаться в их числе — я ощутил это с полной отчётливостью — сейчас у меня высока, как никогда.
От неприятного хода мыслей можно было просто отмахнуться или выставить контраргумент: «Что с того? Тем решительней надо действовать!» Но внезапно я понял, что дело не в приёмных комиссиях: они — лишь частность. Дело в Москве в целом. В этом огромном мегаполисе я — чужак, никто меня здесь не ждёт, никто не рад, и иллюзия, что этот город — уже немного мой, потому что отсюда родом мой дед, и здесь учился мой отец, иллюзия и есть.
Я закурил, отпил кофе и, перейдя небольшую площадь перед вокзалом, остановился у гранитного парапета, ограждающего от падения в Москву-реку. Внизу, над тёмной водной поверхностью, плыла рваная дымка. Я смотрел то на реку, то дальше — на спящие (за исключением нескольких светящихся окон) жилые дома, и ожидаемо сравнивал попытку стать профессиональным актёром с прыжком в воду — отсюда оба действия выглядели одинаково отчаянными.
Но я недооценивал всё безумие тайного плана — оно простиралось дальше, чем можно было предположить, и дарило идеи, которыми нельзя делиться вслух, если не хочешь прослыть чокнутым. Минут через десять кофе был допит, выкурено две сигареты, и найден выход из глубины сомнения — иррациональный, отчасти мистический, даже бредовый. И при том — пока единственно возможный.
