Семь незнакомых слов полностью

Новый план родился за обедом. Мы закупили в Макдональдсе на Пушкинской площади гамбургеры, картошки фри, кока-колы, я достал из сумки бутылку коньяка (он предназначался отцовскому другу — на тот случай, если мне не удастся найти место в гостинице, и на ночлег придётся проситься к нему). К тому времени я пришёл к неутешительному выводу: ничего особенного придумать в нашем положении в принципе невозможно.

— Хорошего решения тут просто нет, — объяснил я Севдалину после первой рюмки. — Знаешь, чего мне по-настоящему хочется? Сначала совершить кругосветное путешествие. Или хотя бы полукругосветное. И только потом решать: кем быть, чем заниматься. Когда вернёшься, по крайней мере, будешь знать, что жизнь уже прошла не зря — многое повидал, можно спокойно заняться делами. Вот тогда придумается что-то настоящее. Может, даже не придумается, а само найдётся — как логичное продолжение. Но это же только мечта! А сейчас, что ни придумывай, всё равно будет рутина. И какая разница, какой рутиной заниматься?

Сева напряжённо думала. Мы выпили ещё по рюмке.

— Ты прав, — произнёс он, наконец. — На сто процентов. На тысячу. Чего не терплю, так это предсказуемости. Когда всё известно наперёд. Вот родители сейчас дом строят — три этажа, парилка, бассейн, бильярд. Уже сто раз мне сказали: «Это для тебя, тебе достанется». Они о таком доме в своё время даже и не мечтали. В их представлении я должен прыгать от счастья. Года через три-четыре захотят, чтобы я женился — чтобы и внуки были тут же, под присмотром. А я не хочу заранее знать, что когда-нибудь из этого дома меня вынесут вперёд ногами. Понимаешь, о чём я?

— Понимаю, — кивнул я. — И к чему мы пришли?

— Как к чему? Ты же сам сказал: путешествие! Отличный план. Так и сделаем: заработаем за год сто тысяч и поедем. А там видно будет.

— Сто тысяч долларов? — осторожно поинтересовался я. — И как же мы их заработаем?

Сева удивлённо похлопал глазами:

— Я бы сказал иначе: как мы можем их не заработать? Это же не миллион! Всего сто тысяч. Для кругосветки, конечно, мало — я взял по минимуму.

— И всё-таки? — после позорного фиаско с театральной карьерой мне хотелось быть реалистом до мозга костей.

— Не парься, — небрежно отмахнулся Севдалин, словно я донимал его скучными деталями, — деньги должны ко мне притягиваться…

Был ли тут причиной его безмятежный тон, или сыграл свою роль выпитый коньяк, но вдруг и мне показалось, что сто тысяч — не такая уж и огромная сумма. Кто-то их зарабатывает и даже намного больше: почему бы нам не стать подобными счастливчиками?

Этот короткий разговор определил нашу жизнь на год вперёд.

И — будто самое главное уже сделано, остались сущие пустяки — на нас снизошло веселье. Наступила ясность — она грела душу нам обоим. Я довольно смотрел на Севу, он довольно смотрел на меня — со стороны мы, должно быть, походили на компаньонов, обстряпавших непростое, чрезвычайно успешное дельце. А вскоре — вопреки собственным ожиданиям — произошло ещё кое-что важное: мы придумали хао.

После еды и коньяка нас потянуло курить, а потом спать.

Для перекура мы спустились вниз — на шумную улицу Горького, которой уже год или два вернули прежнее название Тверская. Стояла жара. В десяти метрах перед нами плыл плотный транспортный поток, по тротуару шли по своим делами люди. Севдалин наблюдал за московской повседневностью с задумчивой отстранённостью. Я подумал: возможно, сейчас он вспоминает Нью-Йорк и скучает по нему.

— Не жалеешь, что так всё со Штатами получилось — ты же так долго туда стремился?

Ответ пришёл быстрее, чем я рассчитывал:

— Не-а, — лениво протянул Сева. — Я хотел — я попробовал. Если честно, я в Америку немного опоздал. Ехал в Америку пятидесятых-семидесятых, а она оказалась другая. Тоже классная, но другая — не та, о которой я мечтал. Да и не в этом дело. Знаешь, что я там понял? Нет смысла зацикливаться на какой-то одной стране. Есть такая штука — когда я её чувствую, то понимаю, что всё правильно. Здесь она была.

— Что за штука?

— Не знаю, как объяснить… Ты яблоню когда-нибудь видел?

— Странный вопрос.

— Можно сказать — по-настоящему сказать — что это за дерево, если никогда не пробовал яблок?

— Наверное, нельзя.

— А можно сказать, что такое тополь, не наевшись пуха?

— Можно, — признал я.

— Это она и есть.

— Хм. А ещё пример?

Вообще-то, сообщил Сева после короткой паузы, сильнее всего он почувствовал её не в реальности, а умозрительно — когда представил себя на дне кирпичной заводской трубы.

— Трубы? Мне бы в голову такое не пришло.

— «Травки» впервые накурился, — объяснил он. — В десятом классе — на вечеринке. У одноклассницы на даче зависали…