Семь незнакомых слов полностью

—«Сразу видно, что ты совсем не понимаешь Америку! — говорит. — Ты не можешь выбирать пилота или главврача, но можешь выбрать другую авиакомпанию. На этом всё построено — на конкуренции и разделении ветвей власти». — «Проблема в том, — говорю, — что у города не может быть несколько мэров одновременно, чтобы каждый горожанин обращался к тому, за кого голосовал. У штата не может быть нескольких губернаторов, у страны — нескольких президентов. Да и вообще населению позволяют голосовать лишь по мелким вопросам: ты можешь выбирать авиакомпанию, но никто не станет с тобой советоваться, какие авиакомпании допускать на рынок, а какие нет, какова должна быть численность армии, какой — процентная ставка, каким — курс внешней политики. Всё это решают непубличные люди, которых никто не выбирал». Короче, ещё несколько раз спорили — одно время наша любимая постельная тема была. Однажды даже на наглядном примере ей объяснял — думал, так понятнее будет. «Смотри, — говорю, — бэби: я на тебе, ты подо мной — это и есть политика. Есть страны, где люди сами решают, с кем им спать. Там проходят выборы, действуют политические партии. А где-то до свадьбы никакого секса, жениха и невесту даже не спрашивают, нравятся ли они друг другу — всё решают родители. И политическая система построена не на выборах, а на авторитете — религии, традиций, армии, духовных лидеров и так далее. Вот ты и думаешь, что между США и, к примеру, Саудовской Аравией или СССР — большая разница. Но это только видимость, на самом деле разницы никакой нет: секс во всех странах — он и есть секс. Коммунистический оргазм ничуть не хуже демократического или авторитарного, понимаешь? И суть политических систем везде одинакова: те, кто сверху, имеют тех, кто снизу. А те, в свою очередь, думают, что так и должно быть — что это и есть любовь. Ну, то есть демократия. Или социализм. Или установленный свыше порядок с королём во главе».

— Хм, — усмехнулся я. — Логично. Только вряд ли ты её убедил, нет?

— Ха! Спихивать меня начала. Народное восстание, типа! «У тебя, — говорит, — в твоей Сибири мозги совсем замёрзли. Ты конченый циник и даже не понимаешь, какие ужасные вещи говоришь! Теперь я буду сверху!» Даже не заметила, как мою концепцию проглотила. «Пожалуйста, — говорю, — когда женщина в позе «наездницы», мужчине намного удобнее. Лежи, кайфуй и сиськи тереби. Но вообще смотри, как это устроено: я веду тебя в ресторан, дарю цветы, говорю, какая ты красивая, целую шею, грудь, живот — это моя предвыборная кампания. В этой ситуации я — «политик», а ты — «избиратель». Если хочешь быть сверху, тогда и ты должна провести предвыборную кампанию — станцевать стриптиз, например. Чтобы покорить меня, как избирателя. Без этого никак — или ты не демократка?»

— А она?

— «Что ещё за siskiterebi? — спрашивает. — Какая-то русская гадость?» — «Не гадость, — говорю, — обычное эмоциональное восклицание. Не знаю, как на английский перевести. Вроде «чёрт возьми!», но не грубое». — «А-а, поняла. Знаешь, Севда, за что я готова тебя убить? За то, siski terebi, что после тебя я уже не могу быть прежней Кэтрин. А это неправильно: я хочу быть прежней Кэтрин. Хорошей Кэтрин. Хорошая Кэтрин не может думать, что демократическая и республиканская партии только и делают, что трахают американский народ. Ей такое в голову не придёт! Ты понимаешь, что сейчас мой мозг взрывается от твоих бредовых, чудовищных сравнений? Вот зачем ты мне всё это наговорил?» — «Зря обижаешься, — говорю, — просто мне не хочется, чтобы ты посвятила себя такой унизительной работе. Я бы понял, если бы ты сама хотела стать политиком. Но — консультантом? Это всё равно как в спальне свечку держать: смотришь, как другие сношаются и иногда даёшь советы». Потом ещё несколько раз спорили, и ни к чему не пришли. Договорились вообще о политике не говорить. Ну, так вот. На разборе полётов она это и выложила — причём, почти не переврала, а только сильно сократила. И получилась полная хрень. Типа, я говорил, что между демократией, коммунизмом и авторитаризмом нет разницы, потому что политика — это секс, а секс везде одинаков. Ну, и ещё, что я предлагал Била Клинтона объявить королём. И так подала, словно мы на прогулке с ней дискутировали. Знаешь, что прикольно? Они стали на меня смотреть, как на прокажённого. Вчера такие друзья были, а сегодня даже не здороваются. «Привет!» — говорю. Глаза отводят, что-то бормочут под нос — делают вид, что страшно спешат, им, типа, и здороваться некогда.

Мне вспомнилась Ирка Сапожникова и то, как она заложила Ваничкина Груше.

— Получается, Кэтрин — вроде тамошней комсомолки-активистки?

— Типа того, — кивнул Сева. — Только у них пока всё всерьёз — как у нас в пятидесятые или тридцатые. Они на самом деле верят в эту чушь про демократию — как наши верили в коммунизм.

— По идее, ты мог бы сказать, что ничего такого не говорил. Как бы она доказала?