В институте, где мы учились на юристов, политические разговоры были временно запрещены административной волей сверху. Директриса выступила перед каждым факультетом с короткой внушительной речью. Её смысл сводился к тому, что в это трудное время наш общий долг — сделать всё для сохранения учебного процесса и избежать дестабилизации. На переменах разговоры всё же возникали, но до споров дело не доходило — подавляющее большинство наших однокурсников болело «за демократию». Если и были редкие сторонники Верховного Совета, то они помалкивали. Впрочем, и горячих приверженцев демократии (профессор Трубадурцев назвал бы их восторженными) набралось человека три. В целом, старались держаться так, будто ничего не происходит.
— А мы за кого? — осторожно поинтересовалась у нас Растяпа.
Без рентгена можно было определить: сама она (как и многие в общежитии) на стороне тех, кто выступает против шоковых реформ и говорит о страданиях народа.
— За ЦСКА, — ответил я. — За кого выступит армия, тот и победит. А армия пока предпочитает не вмешиваться.
Севдалина подобные разговоры, видимо, задевали за живое — теребя какую-то чувствительную струну его мировоззрения.
— С чего ты взяла, что политики — хоть те, хоть другие — хотят сделать тебя богатой и счастливой? — он направил в Растяпу скептический взгляд. — Ты им родственница, подруга детства — кто?
— Ну, а как? — растерялась она.
— Да вот так, — пожал он плечами. — С чего ты взяла, что они в принципе на что-то способны — даже если захотят? Ты как будто не в Советском Союзе росла! Помнишь, коммунисты «Продовольственную программу» принимали — и? Полки в магазинах стали ломиться от продуктов? Чёрта лысого: наоборот, всё исчезло.
— Но тогда хотя бы зарплату платили, — еле слышно пролепетала Растяпа, стыдясь, что косвенно жалуется на бедность. — А сейчас задерживают по несколько месяцев. И на неё ничего не купишь…
Сева вздохнул, сокрушённо помотал головой и, немного подумав, спросил Растяпу, видела ли она когда-нибудь фарфоровых слоников.
— Каких слоников? — не поняла она.
— Раньше таких покупали, — объяснил он, — на комод ставить. У моей бабушки были. Кому-то они нравятся, кому-то нет. Здесь та же схема. Какая разница, за кого?.. Наши мнения ничего не значат — как те слоники. Их хоть ставь на комод, хоть убирай — ничего в мире не поменяется. Они — так, для красоты. Ты можешь считать, что бесполезное мнение — зашибенное украшение. На здоровье — я не против. Только не спрашивай, почему и я такое же не ношу.
— Забудь про «власть принадлежит народу», — посоветовал я. — Это полная туфта. Власть принадлежит тем, кому принадлежит в данный момент, и больше никому. Всегда так было. То, о чём ты говоришь, — только способ придать власти вид законности. Сидя на штыках, править неудобно. Нужны правила, которые признаёт абсолютное большинство, чтобы не было постоянной войны всех против всех. Скажем, приходит какой-нибудь Рюрик, завоёвывает Киев, сажает в нём на правление своего сына Игоря, приставив дружинника Олега, и идёт грабить дальше. Но через двести лет надо объяснить, почему княжить должны Рюриковичи, а не представители других родов. Вот и выдумывают легенду, будто киевляне, создав довольно успешный город, оказались настолько глупы и упёрты, что не смогли договориться, кому из них этим городом управлять. Зато каким-то чудом договорились позвать чужака: «приходите и володейте нами» — словно наперёд знали, что этот чужак станет хорошим правителем, а не обдерёт их, как липку. И так было везде — только вид легитимности менялся. В древности цари придумывали, будто они — потомки богов или легендарных героев, римский император носил титул «божественный», египетские фараоны тоже себя объявляли богами, китайцы придумали Небесный Мандат, который выдаётся для правления конкретной династии. И тогдашним людям такое обоснование права на власть казалось убедительным. Наши придумали «призвания варягов». Когда папа Римский стал короновать германских вождей, появилась концепция монархов, как помазанников Божьих — ещё один вид легитимности. Потом он перестал работать, и начали говорить, что источник власти — народ. «Глас народа — глас Божий». Вот за это сейчас и идёт борьба. Не за наши сытые желудки, а за власть. Обеим сторонам для захвата власти нужна военная сила — с неё начинается любое государство. Каждая сторона хочет произвести впечатление массовой поддержки — чтобы показать генералам «народ с нами, а не с теми редисками». Потом победители наймут целую свору летописцев, которые будут доказывать, что победа состоялась потому, что такова была воля народа. Вот и всё.
— Короче, — подвёл итог Севдалин. — Мы — за себя.
— А-а, — протянула Растяпа. — Это хао?
— Нет.
В начале октября противоборствующие стороны два раза попытались провести переговоры, но оба раза не достигли результата. Стали приходить сообщения о погибших при уличных стычках манифестантов с милицией.
