— Во мне она видит брата, — парировал я, — а в тебе — мужчину, который выдаёт ей деньги продукты. Классический прототип будущего мужа.
— Не отказывайся: у неё неплохая фигура.
— Ты заметил? А я не обращал внимания.
— Не обижайся, но я для неё — журавль в небе, а ты — синица в руках.
— Я не обижаюсь, только кто ж влюбляется в «синиц»?
На всякий случай, чтобы пресечь на корню возможные Растяпины иллюзии, мы раза два в её присутствии обсуждали наших юридических однокурсниц — с кем из них стоит замутить. В октябре у Севдалина в наших пикировках появилось преимущество: он обзавёлся подружкой. Я подобным достижением похвастать не мог: у девчонок с нашего курса, которые нравились мне внешне и с которыми завязывались неплохие приятельские отношения, либо уже были бойфренды вне института, либо они предпочли однокурсников-москвичей. Впрочем, сами по себе наши успехи на личном фронте ничего не доказывали в предполагаемых Растяпиных симпатиях — она по-прежнему могла быть влюблена в кого угодно или не влюблена вовсе.
И всё же Ирина с Дариной нарвались. В один из вечеров мы столкнулись с ними внизу у лифта и стали специальными слушателями светского диалога.
— Как ты думаешь, чья сегодня очередь, — спросила одна, — его или его?
— Думаю, она принимает обоих за ночь, — ответила другая.
Обе захихикали.
— Ну, мы-то терпеть не обязаны, — сказал мне Севдалин, — как считаешь?
— С какой стати? — согласился я.
Мы втиснулись с ними в кабину лифта, и когда она поднялась над вторым этажом, я нажал кнопку «стоп». Наши визави переполошились:
— Ты что делаешь?!
— С ума сошёл?!
— Мы были с вами вежливы, — улыбаясь, произнёс Севдалин, — и культурны…
— …ничего плохого вам не делали, — продолжил я, — а вы хамите…
— …за такое морду бьют, но мы…
— …как цивилизованные люди и юристы…
— …обратимся в суд…
Перед Ириной и Дариной предстало мрачное завтра: мы подадим иск от имени Растяпы о том, что они её травят и распускают о ней грязные слухи, найдём свидетелей, подтверждающих их вину, сами тоже обязательно выступим как свидетели и выиграем это плёвое дело в одно заседание. Их ждёт чувствительный штраф за причинение морального ущерба, исключение из института и неслыханный позор на всю общагу. Психологическая атака удалась: Ирина с Дариной перепугались и, когда мы вышли из лифта, на всякий случай проехали ещё несколько этажей вверх.
Но уже через полчаса они обнаружили в нашей позиции слабое место: Растяпу. После ужина она, ни о чём не подозревая, мыла на кухне посуду. Тут-то Ирина и Дарина и зашли с двух сторон: неужели она не понимает шуток? Они просто шутили — может быть, неудачно и больше так шутить не будут, но у них и мысли не было её обидеть, и зачем доводить дело до суда, если всё можно мирно решить на месте?
Перспектива иска о защите её чести и достоинства устрашила Растяпу не меньше, чем потенциальных ответчиц. Ей категорически не хотелось прослыть жертвой травли, оказаться в фокусе общего внимания, и она, стоя перед нашими кроватями, поворачиваясь то в мою сторону, то в Севину, уговаривала нас махнуть рукой на этих сучек, убеждая, что они того не стоят, пусть подавятся своими сплетнями. Мы продолжали читать.
— Ну, пожалуйста! — взывала она к Севдалину.
— Ну, пожалуйста! — взывала она ко мне.
Похоже, ей и в голову не приходило, что без её согласия, подобный иск невозможен. А, может, она боялась идти против нашей суровой воли, готовясь «через не хочу» подчиниться, если мы не передумаем. И всё же надеялась отговорить.
— Ладно, расслабься, — произнёс я через минуту-другую. — Никто ничего писать не собирается.
— Что? — не поняла она.
— Мы тоже умеем шутить, — как об очевидном, сообщил Сева, — И наши шутки — круче.
— Правда, не будете? — осознав, что опасность похода в суд миновала, Растяпа машинально побрела к письменному столу, обессиленно опустилась на стул и уже оттуда огорошила: — Можно я вас обниму?
— Меня — нет, — Севдалин небрежно перелистнул страницу. — Обними два раза Ярчибальда.
— А Севского просто поцелуй.
Она помолчала.
— Так это было хао?
— Типа того.
Постичь, что мы подразумеваем под хао, стало для Растяпы не то интеллектуальным вызовом, не то экзистенциальной задачей. Похоже, она считала, что приобщение к этой тайне возведёт её в новое качество и соединит с нами неразрубаемыми узами. Её догадки шли по всему спектру бытия, проверяя наличие хао у погоды, еды, одежды, книг, политиков, конкретных поступков и, наконец у себя самой: «Почему ты сказал, что я — хао?» Мы отвечали ей: «Да», «Нет», «Типа того» или «Это не поддаётся логическому объяснению». Но обычно отделывались простым: «Не парься». Поначалу «Нет» звучало куда чаще, чем «Да». Ничто не предвещало, что благодаря Растяпе хао приобретёт концептуальную завершённость.
