В качестве постскриптума он мог бы добавить: всё остаётся, как прежде, но прежнего больше не будет.
— Ты думаешь, он снял квартиру? — осторожно поинтересовалась Растяпа.
Я попытался тонко пошутить:
— Совершенно, в душу, справедливо.
Растяпе произошедшее изменение сулило окончательное избавление от Ирины и Дарины. Мне не хотелось говорить ей: запомни, дорогая, с таких небольших событий начинается распад хао-групп. Я понимал, что Сева, как ни крути, прав. В сентябре, когда мы намечали совместный переезд из этой комнаты в более комфортные условия, не шло речи о Растяпе. Наши отношения с девушками подразумевались, как лёгкие и ни к чему не обязывающие. Теперь, если бы прежний план осуществился в расширенном варианте, получился бы филиал общаги на съёмной квартире — именно таким его стала бы воспринимать любая девушка, которую Севдалин приведёт к себе, а оно ему надо?
Растяпа тоже чувствовала грусть момента.
— Как будто ушло что-то важное, правда? — спросила она, пытаясь поймать мой взгляд.
Я ответил её любимым: «Ага» и предложил самое утешительное из всего, что имелось:
— Ну, что? Давай сдвигать кровати.
Жизнь вдвоём с Растяпой принесла не так уж много новшеств и почти не потребовала привыкания — она ведь и раньше почти всё свободное время проводила в нашей комнате. Чувство непривычки сказывалось лишь поначалу и, скорей, в мелочах. Моё спальное место сместилось на метр, оказавшись ровно напротив входа, что поначалу создавала некоторый дискомфорт. По правую руку теперь была не стена, а Растяпа. На бельевой верёвке, пересекающей комнату от двери до окна, регулярно сушились женские вещи. На письменном столе появилось небольшое круглое зеркало на подставке — для Растяпиных утренних макияжей.
Ещё не кончился январь, а мне уже начало казаться, будто мы живём вместе не первый год — отлично ладим, словно давным-давно притёрлись друг к другу, изучили привычки и овладели искусством взаимных уступок. Для полноты картины не хватало только периода романтического опьянения, который таким отношениям полагается в самом начале и который (как подразумевается) и побуждает к тому, чтобы начать жить вместе.
Вспоминая своих девушек, я сравнивал Веронику с быстро бьющим в голову шампанским, Наталью — с тонким розовым вином, Лизу — с тяжело пьянящим и вызывающим чугунное похмелье портвейном. Растяпа оказалась никогда не приедающимся напитком без специального вкуса — водой. С ней не приходилось думать, как себя вести, о чём говорить, стараться выглядеть лучше, чем есть. Позже я понял, что любая женщина, если у вас с ней твёрдое намерение беречь и радовать друг друга, рано или поздно превращается из свадебного вина в питьевую воду — возможно, именно это подразумевал Христос, когда на брачном пиру в Кане Галилейской сотворил вино из воды, а не из молока или воздуха. Но тогда мне казалось, что такова особенность Растяпы.
И всё же мы были знакомы и незнакомы. Первое время я пугался, когда чувство родственного единения, обретённое посреди метели, исчезало так, будто его и не было. Без него Растяпа становилась даже менее близкой, чем до поездки, а наша совместная жизнь приобретала серый оттенок бессмысленного прозябания в духе чеховских героев. Я спешил прижать подругу к себе, словно повторяя эффект «домика» в комнатных условиях. Растяпино притяжение действовало на сверхмалых расстояниях — по-видимому, в неё сложно было влюбиться, не обняв. Зато в объятиях оно срабатывало безотказно: раз за разом меня накрывало волной нежности. Мои порывы нередко заставали Растяпу врасплох — посреди готовки еды, вязания, чтения или в офисе за изучением свежего раздела недвижимости. Она, по-видимому, принимала их за импульсы любви, идущие от избытка, и бормотала: «Спасибо!», когда объятия размыкались.
На удивление, постель не сделала её более разговорчивой. Я ждал: теперь-то она станет больше рассказывать о себе, но этого не случилось. В сексе Растяпа ещё долго оставалась стеснительной, смущаясь и рдея, когда я созерцал её обнажённое тело: первые недели она предпочитала страстную возню под одеялом или, по меньшей мере, в полутьме. Нежелание поведать о своём прошлом можно было объяснить той же внутренней зажатостью. Лишь потом я сделал открытие, которое меня поразило: слова для Растяпы значат что-то другое — не то же самое, что для меня. Она их использует преимущественно по самому главному и первичному назначению — для изменения и уточнения реальности. Зовёт к столу. Спрашивает, нужно ли погладить мне рубашку. Сообщает о звонке клиента. Если бы слова были яблоками, она бы их ела, не сильно разбирая цвета и сорта, и лишь очень редко могла бы метнуть огрызком в кого-нибудь из обидчиков — ей не пришло бы в голову ими жонглировать или создавать яблочные композиции.
