Съёмная квартира оказалась в двух троллейбусных остановках — в шестнадцатиэтажном доме из одного подъезда. Кухня в ней оказалась достаточно просторной — на ней, помимо прочего, имелся раскладной диван. Мы с Растяпой на нём и заночевали — как ещё несколько раз впоследствии. В тот вечер мы ели пиццу, пили вино, рассказывали о своей поездке и много смеялись. Всё было, как и раньше, за исключением нового интерьера, и казалось, что хао-братство остаётся хао-братством даже в изменившихся условиях — оно здесь и никуда не денется.
Утром тридцать первого декабря нас ожидал ещё один сюрприз: из Нью-Йорка на три дня прилетела Кэтрин — Севдалин пригласил её прогуляться по Москве и встретить Новый Год на Красной площади. Так я убедился, что Кэтрин существует на самом деле — совпадая с Севиным рассказом о ней даже в деталях. Она и вправду оказалась длинноногой блондинкой с голубыми глазами. На указательном пальце её правой руки красовалось колечко с небольшим изумрудом. И всё же я чувствовал себя слегка обманутым: Кэтрин оказалась вовсе не такой сногсшибательной красоткой, какой рисовало моё воображение, опиравшееся на знакомый набор голливудских актрис. Крупноватым чертам её лица не хватало миловидности, она была широковата в плечах и почти с Севу ростом — в ней чувствовалось что-то гренадёрское. Лёгкость, с которой Севдалину удалось её завоевать, уже не виделась сверхординарной: подцепил и подцепил — ничего особенного. Красивая история прощания в Нью-Йорке утратила, как минимум, половину своей эстетической стоимости.
Нам казалось: встречать Новый Год на Красной площади — жутко оригинальная хао-идея. По прибытии на место, выяснилось, что таких же оригиналов, к Кремлю съехалось ещё несколько сотен. Температура опустился за минус пятнадцать. За полчаса шатания среди праздного народа туда-сюда по заснеженной брусчатке мы успели озябнуть, а для Кэтрин прогулка стала и вовсе экстремальным испытанием. Она выросла не то в Алабаме, не то в Аризоне, в сплошной жаре — для неё и Нью-Йорк зимой был холодным городом. То и дело приплясывая, постукивая замёрзшими ногами в замшевых сапожках, она несколько раз с чувством оценила мороз фразой «Siski terebi!» и выдала политическую шутку: как русские, живя в таком холодном климате, могли проиграть в «холодной» войне?
Наскоро распив шампанское под бой курантов, мы отправились восвояси: Севдалин на корпоративной «девятке» отвёз нас с Растяпой в общежитие. Напоследок мы обнялись с Кэтрин, пожелав ей приезжать ещё — когда будет тепло. Трудно сказать, насколько наши пожелания были искренними.
Приезд американской подруги никак не повлиял на отношения Севы с секретаршей: ей он сказал, что на Новый Год собирается домой в Екатеринбург. В феврале, незадолго до Дня святого Валентина, который в России только-только входил в моду, они мирно расстались: у секретарши помимо Севдалина имелись и другие варианты устройства личной жизни, и, прежде чем их задействовать, она решила выяснить, насколько Севины намерения в отношении неё серьёзны — с предсказуемым (для посвящённых) результатом. Впоследствии я не без зависти наблюдал, как Севдалин и секретарша, пересекаясь в институте, здороваются, как давние приятели, искренне интересуются делами друг друга — ведут себя так, словно и не было между ними ничего, а потому не может быть никаких обид или натянутости в тоне. Вскоре Сева нашёл новую подружку — со второго этажа института, из социологов. О ней мы с Растяпой узнали ещё меньше, чем о секретарше. Так дальше и повелось: каждая новая подружка Севдалина вызывала меньше интереса, чем её непосредственная предшественница. Если наперёд знаешь, что через полтора-два месяца, а то и раньше, произойдёт смена караула, то какой смысл вникать?
Как правило, мы пересекались с очередной пассией, приходя к Севе посмотреть свежие фильмы. Севдалин ещё и раньше подумывал о покупке видеомагнитофона, но в общежитии его, во-первых, могли украсть, выбив дверь в наше отсутствие, во-вторых, наша комната довольно быстро превратилась бы в бесплатный видеосалон. Просмотры происходили по субботам, при сокращённом рабочем дне, и такой порядок продержался месяца три. Потом мы с Растяпой стали ощущать, что наши приходы начали Севу тяготить: он успевал просмотреть взятые напрокат видеокассеты посреди недели, и, если в тот вечер не было его очередной подружки, в то время, как мы утыкались в экран, он занимался чем-то другим — надев наушники, читал или шёл лежать в ванне.
