— Он не любит об этом говорить, — объяснила она.
— Откуда ты знаешь? — задал я глупый вопрос.
Оттуда, ответила мать, что даже бабушке, своей жене, он никогда об этом не рассказывал, а уж дочерям — тем более, и она, возможно, никогда бы не узнала, если бы однажды, когда она ещё была школьницей, к ним не приехал погостить откуда-то с Урала лагерный друг профессора. После этого она спросила отца, почему он не рассказывал, что был репрессированным? И получила ответ: потому, что тебе это в жизни никак не пригодится, нечего голову забивать тем, что тебя не касается — в общем, учи уроки. Вот и мне, по мнению матери, следовало заниматься уроками, а не любопытничать.
— А знаешь, — задумчиво сказал ей отец, — вполне возможно, для малыша Ярослав Николаевич сделает исключение. Кто для него мы с Аркадием? Седьмая вода на киселе — зять, ученик. А малыш — прямой потомок. Да к тому же названый в его честь.
— А я, по-твоему, кто? — уязвлёно поинтересовалась мама. — Подкидыш?
— Ты — женщина, — улыбнулся отец и успокаивающе провёл ладонью по её плечу. — А войны, репрессии — это всё мужчины придумали…
Несколько дней я ходил пронзённый ощущением, что грозная история, слетавшая с журнальных страниц, оказывается, совсем рядом со мной. И, не утерпев, когда матери не было дома, спросил отца: кто такой академик Марр, и почему за критику его учения могли посадить в тюрьму? Отец обстоятельно поведал, что был такой крупный специалист по кавказским языкам, который в какой-то момент сбился с научного пути и начал утверждать, что все языки мира произошли от четырёх слогов — «сол», «бер», «йон», «рош», и потому все существующие языки — одинаково древние, и языкового родства не существует, а есть только взаимное влияние языков друг на друга. Но это, разумеется, ерунда, так как языковое родство несомненно существует.
— Это как утверждать, что ты похож на нас с мамой не потому, что ты наш сын, а потому что мы живём в одной квартире, — объяснил он.
— Да, ерунда, — согласился я. — А почему его не объявили сумасшедшим?
Отец пожал плечами:
— Такие были времена…
Слишком общий ответ меня не устраивал, а мама, видимо, довольно быстро забыла об этом разговоре: уже через две недели она попросила меня заехать к бабушке, которая работала в аптеке и достала дефицитное лекарство для родственницы одной из материных подруг. Мне не впервой было выполнять подобные поручения, но сейчас я увидел в нём особый знак.
Родители матери жили на верхней половине центральной части города, где ещё сохранилась одноэтажная застройка — тесная и путанная. Чтобы попасть в их дом, требовалось войти с улицы в двустворчатые зелёные ворота, пересечь асфальтированную площадку, вокруг которой, примыкая друг к другу стояло несколько домов, пройти в узкий проход между двумя из них и попасть на небольшую круглую лужайку — общую для ещё трёх домов. Один из них и был родным домом матери.
Мне нравилось там бывать, особенно в тёплые месяцы, когда всё вокруг цвело, зеленело и наливалось соками — перед каждым домом имелся свой небольшой палисадник, где выращивались тюльпаны, нарциссы, пионы, флоксы и сирень, росли вишни и черешни, а замкнутость пространства создавало романтическое ощущение оторванности от мира — как в какой-нибудь приключенческой книжке. Я не раз представлял, как живу здесь постоянно, а в соседних домах обитают Шумский и Зимилис, как здорово мы проводим время в местных дворах и переулках, и однажды даже сказал матери, что немного ей завидую: она выросла в таком классном месте — намного лучшем, чем простая пятиэтажка.
Она ответила: завидовать тут нечему, так как водоснабжение, канализацию и газ провели сюда далеко не сразу — к тому времени она уже заканчивала школу. А до этого за водой надо было ходить на водокачку за пятьдесят метров, туалет стоял на улице, отапливать приходилось дровами и углём, а для того, чтобы помыться, нужно было идти несколько кварталов в общественную баню. И она очень рада, что теперь живёт в квартире со всеми коммунальными удобствами.
Впрочем, сейчас это не имело значения. Ещё только начался март, шёл дождь со снегом, и вообще было не до романтики. Я волновался и не был до конца уверен, что решусь задать вопрос про Марра. Конечно, никто не узнает, что я струсил, но сам я буду знать, и от этого никуда не спрячешься.
Надежда на успех, однако, преобладала: своей второй любовью после лингвистики профессор называл историю — в его кабинете на книжных полках стояли целые ряды исторических трудов и мемуаров. Если мне удастся показать деду, что мной движет не праздное любопытство, а исторический интерес — в сущности такой же, как и у него самого — то, как мне казалось, он не станет этот интерес игнорировать и пресекать…
