— Не было там других кандидатур, — веско продолжал дед, — только две и были. А остальные вокруг них сплотились — неужели не ясно? Что вы мне тут рассказываете о каких-то «достойных людях»? Почему не было других кандидатур? Потому что не было других идей. Или мировая революция Троцкого, или социализм в одной стране Сталина. Даже мы школьниками спорили об этом в 1925-26-м: Сталин или Троцкий? Нам, соплякам, конечно, мировую революцию подавай — чтобы и мы успели поучаствовать. Но за Сталиным — подавляющее большинство партии. С этим тоже надо считаться. А ваши «достойные люди» — для вторых и третьих ролей. Вы можете представить Бухарина Верховным Главнокомандующим? Я — не могу. Если уж сам Троцкий прозвал его Колей Балаболкиным, то это что-то да значит… Заика Рыков? Смешно говорить! Зиновьев, Каменев? Так они даже Зимний дворец в семнадцатом боялись атаковать — куда им с Гитлером сражаться! Это вам — раз. А теперь два: с чего вы взяли, что те, остальные, были гуманистами? Не было там таких! Какими, по-вашему, методами, Бухарин собирался воспитывать коммунистическое человечество? Я скажу вам, какими — начиная с расстрелов и заканчивая принудительным трудом. Расстрелы у вашего «страдальца за народ», замечу, на первом месте! Ещё в 1920-м году писал! Вот и получается: все эти ваши бухарины и рыковы, зиновьевы и каменевы, эйхе и преображенские и крови пролили бы в пять раз больше, и дела не сделали бы — потому как не умели они этого и не любили. Они же как рассуждали? «Я вас пламенной речью вдохновлю, а дальше вы уж сами старайтесь. А коли плохо стараетесь, то вы — враги революции. Со всеми вытекающими». Только заводы строить — не на митинге выступать. Тут надо вникать в детали, разбираться, решать скучные производственные задачи — вот это Сталин умел и любил. И от других требовал конкретики. Вы почитайте его работы — можете с ним не соглашаться, можете иронизировать над «Жить стало лучше, жить стало веселее», но вы не можете отрицать, что пишет он чётко и ясно, без витиеватости и желания понравиться. Поэтому и в войне победили!
Профессор обвёл нас всех пристальным взглядом и победно заключил:
— Вы считаете, Сталин —
Возникла пауза. Отец, дядя Аркадий и даже я почему-то испытывали неловкость.
— Так, может быть, — осторожно предположил дядя Аркадий, — лучше Горбачёва
— Не пугай меня, Аркадий, — поморщился профессор и взял рюмку, — я и так плохо сплю… Ваше здоровье!
Он степенно выпил коньяк, закусил лимоном, вытер губы и неожиданно обратился ко мне:
— Именно так, дорогой тёзка: хочешь понять, чего стоит руководитель — обрати внимание на то, как он говорит! В жизни не раз пригодится! Если в речи — бла-бла-бла, то и в голове — каша!
Я молча кивнул. Рассуждения деда произвели на меня сильное впечатление: всего второй раз в жизни (после памятного разговора о расставании с девушками) я убедился, что лингвистику можно использовать не только в научных статьях и учебных аудиториях, но и в областях, где мне и в голову бы не пришло её применять.
Однако в этой дискуссии мне следовало быть на стороне отца (я чувствовал это почти инстинктивно). Вечером, после ухода гостей, когда мы всей семьёй мыли, протирали и складывали посуду, я сочувственно спросил у матери (так словно это была её личная беда, почти не имеющая отношение к нам с отцом): получается, дедушка — сталинист? Вопрос ей не понравился. Мама осведомилась: что значит «получается»? И ответила: не болтай ерунды, никакой дедушка не сталинист.
К моему удивлению, отец присоединился к её мнению.
— Понимаешь, старик, — сказал он, — это не вопрос убеждений, как может показаться на первый взгляд. Или не только убеждений. Просто Сталин для Ярослава Николаевича — это его юность, а юность люди обычно вспоминают с теплом, какой бы она ни была. Возможно, когда мы критикуем Сталина, Ярославу Николаевичу кажется, что мы критикуем его собственное поколение: они Сталина — боготворили, с его именем умирать в атаку шли…
— А-а, — сказал я, — понятно.
Кроме того, добавил отец, Сталин как-никак опроверг «Новое учение о языке» академика Марра, а как раз за критику этого «Нового учения» Ярослав Николаевич и попал в ГУЛАГ, так что сам понимаешь…
Имя академика Марра было мне незнакомо, но и о лагерном прошлом профессора я слышал впервые.
— Кто?! — поразился я. — Дедушка??? А почему я об этом ничего не знаю?
— Вот сейчас и говорю, — невозмутимо сказал отец.
— Но — как?! Где? На Колыме, да? — мне требовались подробности.
Отец ответил: нет, не на Колыме, а в Коми, но детали ему неизвестны. А мама, кинув в отца недовольный взгляд, тут же вскинулась и предупредила, чтобы я не вздумал лезть к дедушке с расспросами.
