Под пристальным контролем профессора я записал определение ума и ещё несколько глубокомысленных фраз: «Глупцы встречаются и среди академиков», «Ум — величина не постоянная» и «Лучше не иметь никакого мнения, чем иметь поверхностное», после чего дед счёл меня достаточно подготовленным, чтобы перейти к основной теме:
— Ну, что ж, значит Марр…
Преступление академика Марра (дед так и сказал: «преступление») заключалось в том, что он использовал науку для достижения ненаучных (карьеристских) целей. Он «хорошо начинал, но плохо кончил».
Марр прославился ещё до революции описаниями кавказских языков и несколькими удачными экспедициями в Армению, где в древней армянской столице Ани обнаружил, а потом исследовал древний памятник армянской письменности. В тридцать шесть он стал профессором, а в сорок один — действительным членом Императорской Академии наук. На кавказских языках ему и следовало остановиться и не лезть в сравнительно-историческое языкознание, в котором он не разбирался и, судя по всему, не знал даже базовых языковых закономерностей. Однако Марр не остановился — им двигало национальное чувство. Сын шотландца, прибывшего в Российскую империю для того, чтобы начать выращивать здесь чай, но грузин по матери и месту рождения, Марр начинал, как грузинский националист — о чём впоследствии, уже прочно стоя на позициях марксиста-интернационалиста, не стеснялся с улыбкой признаваться. Он стремился отыскать родственные связи грузинского языка — задача нетривиальная даже сто лет спустя, а во времена, когда начиналась научная карьера Николая Яковлевича, и вообще неразрешимая. Основные усилия современных ему учёных были направлены на изучение языков индоевропейской группы, и грузинский ей со всей очевидностью не соответствовал — он существовал словно сам по себе. Таким образом грузины оказывались в отрыве от народов, которые в ту пору считались цивилизованными.
Для Марра такое положение стало вызовом. Ещё на студенческой скамье будущий академик, пользуясь тогдашней научной классификацией, выдвинул гипотезу о сходстве языков Грузии с языками потомков Сима и Хама — семитскими и хамитскими. Новую группу он предложил назвать яфетической — по имени Яфета, третьего сына Ноя. Все три языковые ветви, по его замыслу, объединялись в единую, произошедшую от Ноя, семью, — ноэтическую. Если учесть, что по библейской легенде Ной после Всемирного потопа сошёл на землю не где-нибудь, а на Арарате, то неудивительно, что Кавказ казался Марру древнейшим языковым центром Земли.
Больше всего его волновали яфетиды, к которым Марр относил в первую очередь кавказцев. Он жаждал отыскать яфетические следы повсюду — в языках живых басков и вымерших шумеров, индейцев Южной Америки и аборигенов Австралии. Эта жажда предопределила результат: яфетическая группа прирастала все новыми и новыми языками — из числа малоизученных. Иногда он устанавливал довольно экзотические и откровенно сомнительные родственные связи — вроде абхазско-перуанской. В конце концов, Марр пришел к выводу, что некогда все Средиземноморье было населено яфетидами, позже вытесненные на Кавказ новыми пришельцами — индоевропейскими народами. Однако нашествие не прошло для индоевропейцев бесследно: остатки яфетического влияния можно обнаружить в их языках и по сей день. Так считал Марр.
В научном мире яфетическая теория признания не получила: мало кто из лингвистов считал её серьёзной — и в России, и в Европе. Но и большого вреда от неё не видели: фантазирует человек и пусть фантазирует. На языковой карте мира белых пятен покуда оставалось намного больше, чем заполненных; фантазёров хватало и без Марра — свободное от фактов пространство располагало к проявлению смелых интуиций и выдвижению невероятных гипотез.
Вероятно, Марр отстаивал бы яфетическую теорию до конца своих дней, если бы не революция. Её Николай Яковлевич встретил в возрасте, когда уже редко подаются в революционеры — ему перевалило за пятьдесят. Но именно тогда он создал «Новое учение о языке», которое сам же и провозгласил революцией в языкознании. На долгие годы оно сделало его имя одиозным.
