– Мне понятно, насколько это для тебя важно, – медленно произносит папа. Он еще в рабочей футболке с кармашком, на котором вышито: «Бобы на озере». Нижний край футболки измазан джемом. – Но я еще и твой папа, и моя главная задача – следить, чтобы ты была в безопасности. Понимаешь?
– Я в безопасности, – киваю я. И это правда – физически. Я цела, руки-ноги на месте.
– Это будет безумно тяжело. Ты осознаешь, до какой степени?
– Оно того стоит.
– Надеюсь. – Папа чешет Эстер между ушами, и она отвечает низким мурчанием. Он снова смотрит на Веру, потом со вздохом поворачивается ко мне. – Знаю, что не смогу всю жизнь обращаться с тобой, как с маленькой, не удержу тебя в этом доме рядом с собой, не помешаю меняться. Но я надеялся, что у меня есть в запасе еще год, прежде чем ты пустишься в самостоятельное плавание по взрослому миру, полному проблем и волнений.
– Я справлюсь.
Папа грустно улыбается.
– Знаю, что справишься. Конечно, справишься.
– Тогда почему ты расстраиваешься?
Он кладет ладонь – такую большую, теплую, знакомую – мне на плечо.
– Мне просто очень не хочется, чтобы ты уходила.
Я сглатываю и вспоминаю Марен: «Ты не обязана проходить через такое испытание».
– Пит, – мягко произносит Вера, и мы оглядываемся на нее. – Оставишь меня наедине с нашей девочкой на пару минут?
Папа колеблется, потом кивает и встает с дивана. Перекладывает Эстер мне на колени, легко проводит ладонью по моим волосам и, прежде чем выйти из комнаты, целует в макушку. Я, жмурясь, вдыхаю запах его одеколона, чувствую отросшую за день щетину. У нас все будет хорошо, я уверена.
– Итак, – произносит Вера, убедившись, что папа ее не слышит. – Алистер Миллер.
Я утыкаюсь взглядом в Эстер, провожу рукой по ее спине и тут же получаю в ответ раздраженный скрип, после чего быстренько засовываю ладонь под себя.
– Да.
– Рассказывай.
– Что рассказывать?
Наши глаза встречаются, и на какой-то миг она удерживает мой взгляд. Вера – хитрюшка; всего-то полтора метра ростом, тает с каждым днем, но у нее еще хватает сил командовать мной.
– Что ты чувствуешь? – спрашивает она. Откашливается, тянется за стаканом с водой и делает глоток. – Похоже, все серьезно.
Что я чувствую? Чувствую себя убитой. Я почти прикоснулась к своей мечте, и тут возник Миллер, который в любой момент может ее разрушить. Я создала нечто прекрасное, а его затоптали грязными сапогами. Мне страшно, потому что я очень долго убеждала себя не думать про Миллера, а теперь не знаю, смогу ли сдержать эмоции, когда он окажется так близко.
Но я говорю лишь:
– Это нечестно!
– Что именно?
– Ну почему именно Миллер? – Я не успеваю даже произнести его имя до конца, у меня срывается голос.
Вера тоже любила Миллера. Он был моей тенью, мы постоянно крутились у нее дома и во дворе. Конечно, поначалу Вера спрашивала, что между нами произошло, но я каждый раз отмахивалась, и в конце концов она перестала задавать вопросы.
– Это никак не мог быть Миллер. Может, мы неправильно построили алгоритм?
Вера смотрит на меня долгим взглядом, потом говорит:
– А он точно никак не мог быть?
И я вдруг понимаю, что вот-вот разревусь. Вот глупость.
– Конечно нет.
Вера протягивает мне руку, и я сдвигаюсь на край дивана, чтобы дотянуться до нее. Она неожиданно крепко сжимает прохладными пальцами мою ладонь.
– Неужели ваша ссора настолько ужасна, что вы не можете помириться? – спрашивает Вера.
Тот же самый вопрос я задаю себе с девятого класса. Он застрял в моем сердце, как пуля.
– Кажется, да, – шепчу я.
Вера начинает поглаживать большим пальцем костяшки моей руки. Мы встречаемся взглядами.
– А может быть, ошибся вовсе не алгоритм, – говорит она.
Мы не можем связаться с Алистером.
Сообщение приходит меньше чем через двадцать четыре часа, в субботу днем. Все утро я, не вылезая из кровати, перечитывала нашу давнюю переписку с Миллером. Вела себя как идиотка, которая, несмотря на солнечные ожоги, продолжает загорать на берегу озера. Делала себе только хуже и больнее.
Я и забыла, какими обрывками ему писала, – ни одного целого предложения, какая-то бессвязная каша. Но Миллер всегда понимал, о чем я, и отвечал полными фразами, не забывая о пунктуации. Тяжелее всего читать наши последние сообщения, точнее, мои. С утра после вечеринки и несколько дней после этого.
Ответь
Пожалуйста, я хочу с тобой поговорить
Я дура, пожалуйста ответь
Миллер
Миллер
Ты серьезно?
В глаза бросается полное отсутствие «извини меня»; сразу хочется кинуться вниз головой со скалы. Не может быть, чтобы я ни разу не попросила прощения в полных мольбы голосовых сообщениях, которые отправляла в течение нескольких дней после того, как покинула дом Деклана.
Снова звякает телефон.