Каждый год мы проходим по одному и тому же маршруту, делаем петлю длиной в девять километров по лугу, раскинувшемуся неподалеку от заброшенного шахтерского городка, где до сих пор стоят сгнившие деревянные конструкции без окон. Иногда мы встречаем других отдыхающих. Иногда это выросшие дети, которые приехали навестить родителей и решили прогуляться, пока дома готовится праздничный обед. Иногда – студенты, которые не успеют за такой короткий срок съездить домой в другой штат. Одинокие путники, глядя на которых я мысленно спрашиваю себя: неужели им не с кем провести день? Или они хотят побыть здесь одни, наедине с планетой?
Но чаще всего на дороге только мы с папой. Листья мерно похрустывают под нашими ногами, прозрачный зимний воздух остужает и очищает легкие. У нас с собой кофе в термосах, и над осинами разносится густой, басовитый папин смех. Что бы ни случилось, этот день всегда проходит одинаково.
Пока однажды все не переворачивается с ног на голову.
Утром в День благодарения Веру увозят в больницу во второй раз. К нам приезжают, когда я еще сплю, и папа не делится подробностями – спасибо ему. Мы стоим на крыльце, и его рука на моем плече – единственное, что удерживает меня на месте. «Скорая помощь» отъезжает без сирены – медсестрам удалось стабилизировать Верино состояние, и сейчас раннее утро, и, в конце концов, праздник. По праздникам никто не должен слушать звуки сирены.
Затем папа идет к машине, позволяя мне самой решить – остаться дома или ехать с ним. Отвечая, я чувствую, как закипают слезы, и сразу жалею о сделанном выборе.
– Я останусь.
Папа, кивнув, уезжает.
Марен дома вместе со всей семьей, собравшейся по случаю праздника, – к ним приехали две мамины сестры из Омахи, папин брат и целая толпа двоюродных братьев и сестер. И еще бабушки и дедушки. Сойер, единственный член моей семьи, с которым я более-менее регулярно общаюсь, практически пропала с радаров после того, как нашла себе пару. А Миллер – представления не имею, что он делает. Мы говорим только о том, что имеет отношение к «ПАКС».
Короче, я остаюсь одна.
Я возвращаюсь в дом, но даже Эстер, свернувшаяся клубком на папином месте на диване, от меня отворачивается. Стоит глубокая тишина, но в голове все кричит на разные голоса. Моя семья, в которой и так не хватало матери, распадается на части. Вера тоже меня бросит, и ничего тут не поделаешь.
В этот момент звякает телефон, пришло сообщение от приложения «ПАКС».
С Днем благодарения! У нас появилась новая категория: количество внуков. Заполни анкету, чтобы узнать результат.
Я смотрю на экран, пока не начинают слезиться глаза. Затем снимаю с гвоздика у двери ключи от пикапа. Через сорок минут я уже за городом и иду одна по дороге Дня благодарения.
Вера находит меня в лесу. Ветер вздыхает среди ветвей, и в их шорохе я, как это ни удивительно, слышу ее голос. Она возникает передо мной не такая, как сейчас, а такая, какой я хочу ее запомнить.
Она сидит за старинным столом у себя в кабинете, больше похожем на библиотеку, окруженная со всех сторон книжными полками, и разговаривает по телефону с кем-то из преподавателей факультета. Очки на переносице немного приспущены, и Вера подмигивает мне, одновременно задумчиво мыча в трубку. На журнальном столике стоит разобранная на части модель человеческого мозга, и я кручу эти части в руках, пока папа не заходит за мной после работы, вожу пальцами по изгибам, напоминающим на ощупь складки на коже бесшерстных кошек.
А вот Вера охает на переднем сиденье пикапа, который подарила мне на шестнадцатилетие, – ржавой жестянки с механической коробкой передач, которой я училась управлять несколько месяцев. Вера так крепко стискивает ладони, что белеют костяшки, но молчит, позволяя мне учиться на собственном опыте, а только так я всегда и учусь. А когда я наконец-то ухвачу суть, когда сделаю великое открытие – пойму, как отпускать сцепление и нажимать на газ, – она захлопает в ладоши и скажет: «Я знала, что вот сейчас у тебя получится».
И, конечно, это лето. Жаркими днями мы сидели у нее на веранде, обсуждая «ПАКС». Вера не сразу поняла, в чем смысл игры, поскольку никогда не играла в бумажную гадалку, но, когда я объяснила, рассмеялась и назвала это детской доской визуализации. Манифестацией.
– Как ты думаешь, получится? – спросила я, покачивая кусочки льда в стакане с чаем. Вера заваривала его в огромной банке с резиновым ободком, стоящей на солнце на краю террасы. – Ну, теоретически. Если идеально правильно подобрать вопросы, которые помогут узнать характер и воспитание человека, можно ли будет предсказать его будущее?
– Предсказать может кто угодно и что угодно, – проговорила Вера. Меня всегда бесила и одновременно восхищала эта ее манера отвечать, вынуждающая собеседника как можно четче формулировать мысли. – Вопрос в том – насколько точно?