В начале ноября, в пятницу, когда мы с Миллером после учебного дня направляемся к его машине, Джаз присылает нам сообщение в общий чат. Марен шагает рядом с нами, у нее на шее болтается неизменный фотоаппарат. Она рассказывает, что в выходные собирается в Денвер слушать в клубе живую музыку. Ее пригласила Отем, которая учится на первом курсе Колорадского университета. Это здорово, но я безумно, отчаянно ревную. Как только мы подходим к машине, Миллер отпускает мою руку. Марен счастлива и без меня, а я несчастна с Миллером, дома спит Вера, принявшая обезболивающее, и папа по два раза на дню заговаривает про колледж.
Джаз спрашивает:
Когда у вас зимние каникулы?
Мы с Миллером одновременно достаем телефоны и читаем ее сообщение.
У нас интересные планы на ваш счет в Нью-Йорке. Утренняя передача «Тудей-шоу». Джимми Фэллон. И еще МНОГО ЧЕГО. – Она продолжает набирать. – Мы хотим вывезти вас туда на неделю и провести сразу несколько мероприятий. #МОФОРЕВЕР.
Я оглядываюсь на Миллера. Он прочитал сообщение раньше и смотрит на меня поверх крыши машины.
– «Тудей-шоу»? – В его голосе слышится радостное удивление, хотя мы сейчас настоящие и ни перед кем не притворяемся.
– Стоп. – Марен переводит взгляд с меня на Миллера и обратно. – Что?!
– Нас приглашают на «Тудей-шоу», – объясняю я и перечитываю сообщение Джаз, чтобы убедиться, что это по правде.
«Получилось», – мелькает в голове. «Селеритас» у нас в кармане.
– Вы поедете в Нью-Йорк? – взвизгивает Марен, хлопая меня по руке.
– Мы поедем в Нью-Йорк, – улыбаюсь в ответ я.
Потом я мчусь домой, пылая, как фитиль фейерверка, и папа гасит меня одним твердым энергичным «нет».
Моя главная ошибка – до меня уже дошло – заключается в том, что я не спросила у него разрешения, а поставила перед фактом, что на каникулы мы едем в Нью-Йорк.
Когда я вбегаю на кухню, он варит суп и одновременно болтает с дядей Хардингом, плечом прижимая телефон к уху. Дверь в комнату, где теперь живет Вера, чуть-чуть приоткрыта.
– Нас пригласили на «Тудей-шоу»! – выпаливаю я, на ходу скидывая рюкзак, обувь и куртку и оставляя за собой подобие дорожки из хлебных крошек, по которой можно проследить весь мой путь. – И к Джимми Фэллону. И Джаз написала, что там еще много всего! Мы поедем на зимние каникулы, на целую неделю, и сделаем все сразу, и тогда «Селеритас» просто не сможет пройти мимо «ПАКС». Мы будем везде, мы…
– Вы будете везде, – повторяет папа, перебивая меня. Он поднимает голову от кастрюли с супом, и я нервно сглатываю, внезапно вспоминая, что пока еще ребенок и не могу самостоятельно решать многие вопросы. – Нет-нет, – говорит папа, поймав мой взгляд, – продолжай, Ро, не буду тебе мешать. Ты сама купишь себе билеты на самолет или это должен сделать я? И ты в одиночку отправишься на другой конец страны? Без меня и без Веры?
Я смотрю на приоткрытую дверь. За ней темно – чернота с фиолетовым оттенком. Вера почти все время спит. Днем приходит медсестра, чтобы дать ей лекарство и поговорить с папой. Теперь Вера очень редко ужинает вместе с нами.
Лучше всего она чувствует себя утром, когда я перед уходом в школу проскальзываю в ее комнату, которая на рассвете кажется синей, и присаживаюсь на краешек кровати. Иногда она еще спит, и тогда я стараюсь не будить ее. Иногда рассказываю, как дела с «ПАКС», или описываю еженедельное специальное предложение в «Бобах», или показываю какую-нибудь черно-белую фотографию, сделанную Марен. Почти всегда я вспоминаю, как в детстве засыпала у нее дома и как она будила меня, проводя по лбу прохладной ладонью. Она шептала: «Возвращайся, Рози. Возвращайся ко мне из страны снов». Как же мне хочется разбудить ее точно так же, вызвать из тех мест, куда она уходит, с той же легкостью, с какой можно вызвать из сна.
– Извини, – говорю я папе. – Попробую снова. Я не должна была… Я должна была спросить у тебя разрешения. Но это так круто… – Я запинаюсь, увидев такой знакомый жест – его упрямо выдвинутое плечо. – Я ведь могу поехать, да?
– Нет, – отвечает папа без всякого выражения. – Вокруг столько всего происходит, а эта штука отнимает у тебя всю твою жизнь…
– Это не штука! – Надо было дать ему договорить, но я не выдерживаю. – Я создала приложение. Я им горжусь. Оно раскручивается, и мне надо довести это дело до конца, и я не понимаю, почему ты меня не понимаешь.
– Я понимаю. – Папа наконец-то смотрит мне в глаза. – Разница в том, что я понимаю и многое другое, а понятно ли это тебе – я уже не уверен.
– О чем ты?
Он хочет что-то сказать, но передумывает. Качает головой и отворачивается к своему супу, не ответив.