Ожидая выхода на посадку, я просматриваю комментарии под последним постом в аккаунте «ПАКС». Обсуждают снимок нас с Миллером, только сегодня срежиссированный Феликсом. Миллер полулежит в постели, а я, скрестив ноги, сижу на кровати напротив него. Между нами открытая коробка с пиццей. Вокруг расставлены цветы от Джози, Джимми и множества незнакомых людей. Миллер, улыбаясь в камеру, показывает большой палец, а я глазею на него с таким откровенным обожанием, что больно смотреть. Фото подписано: «Говорят, нью-йоркская пицца исцеляет любые раны. Спасибо за поддержку – Мо уже лучше».
Комменты алеют эмодзи-сердцами и смайликами с глазками-сердечками.
Миллер, мы тебя любим! Поправляйся скорее!
А в больничной пижаме этот парень выглядит еще круче! Как так???
Мы должны защищать Миллера любой ценой!
Я смотрю на Миллера. Он наконец-то выбрался из инвалидного кресла и сидит рядом с мамой в кожаном кресле напротив выхода на посадку. На коленях – открытая книга, в руке – стаканчик с кофе. Словно почувствовав мой взгляд, он поднимает глаза и улыбается мне.
«Да, – думаю я. – Мы должны».
В самолете Миллер и Виллоу сидят рядом. Миллер – у прохода, чтобы можно было свободно положить руку в гипсе. Мое место сзади и через проход от них, рядом с Феликсом и Джаз. Я не отрываясь любуюсь краешком уха Миллера и завитками волос у него на затылке. Неимоверным усилием сдерживаюсь, чтобы не вскочить с места и не кинуться к нему.
Наконец стюардессы начинают разносить напитки. После того как их тележка, остановившись возле Миллера, проезжает дальше, он встает, вытянув руку в проход. Я вижу, как он кладет книгу на сиденье, и, сказав что-то маме, осторожно идет по проходу в нос самолета, где расположен туалет.
Наблюдая за ним в приглушенном свете ламп, я вспоминаю, как две недели и целую жизнь назад на зимнем балу он спросил у Отем: «А что такое любовь, по-твоему?»
Не уверена, что существует один ответ на всех. Но свой ответ я теперь знаю точно – тот, который так долго скрывала от самой себя. Для меня любовь – это Миллер, неуверенно ступающий по проходу между рядами в самолете; открывающий глаза в больничной палате, чтобы увидеть мое лицо; хватающий меня за запястье перед тем, как выйти в толпу после «Тунайт-шоу». Моей любовью всегда был Миллер.
Все это время я пыталась скрыть от самой себя правду, но она упорно вылезала наружу – я без ума от Алистера Миллера. Я постоянно вспоминала, каким голосом он произнес, что всегда меня любил. Все так, как Миллер и сказал тогда в больнице, – я знаю его как никого другого. Мы с ним всегда были вместе, бессмертные, как боги, в которых верили в детстве.
«Тебе предстоит побывать разными людьми, и пока даже невозможно догадаться – какими», – написала мне Вера. Но я твердо знаю, что каждая моя версия будет любить Миллера.
В хозяйственном отсеке пусто, все стюардессы раздают пассажирам напитки. Я захожу внутрь и жду, ломая пальцы. Когда открывается дверь туалета, мое сердце уходит в пятки.
– Миллер, – шепчу я.
Его брови изумленно взлетают, и он выходит, задвигая за собой дверь.
– Привет, – удивленно говорит он. Я взмахом маню его в отсек, скрытый от всех металлической стеной. – Что ты делаешь?
В отсеке тесно, тем более с гипсом. Под нашими ногами разбегаются облака, вспугнутые самолетом.
– Я… э… – бессмысленно бормочу я, поскольку у меня нет никакого плана. – Я просто…
Миллер смотрит на меня все так же удивленно, а времени у нас немного, стюардессы вот-вот вернутся. Этот уголок будет принадлежать нам всего несколько мгновений. Поэтому я приподнимаюсь на цыпочки, придерживаясь за здоровое плечо Миллера, и целую его.
Губы у Миллера мягкие и сухие, и абсолютно неподвижные. Он, кажется, даже дышать перестал. Когда я отодвигаюсь, он просто смотрит на меня, приоткрыв рот. След от ранки на губе стал ярко-вишневым.
Пискнув от ужаса, я кидаюсь прочь. Что я творю?
– Ро, стой. – Миллер перехватывает меня за кисть раскаленной рукой и втягивает обратно в отсек. – Что это было?
– Не знаю, – отвечаю я, хотя прекрасно знаю. Конечно знаю. Миллер смотрит прямо на меня, но в его лице появляется что-то настолько незнакомое, что мне хочется спрятаться. – Извини. Я просто… просто… сделала глупость.
Выпустив мою руку, Миллер делает шаг ко мне.
– Это была не глупость.
Мы смотрим друг на друга. Мерно гудит самолет.
– Нет?
Он медленно качает головой и сглатывает. Я вижу, как дергается кадык на его бледной шее.
– Ты сказал правду? – шепотом спрашиваю я. Мы стоим почти вплотную, мне четко видна каждая его ресница. – Тогда, на «Тунайт-шоу»?
Миллер стискивает челюсти. И я, как доверчивая дурочка, которой никогда не была, открываю ему свое глупое сердце прямо в хозяйственном отсеке.
– Миллер, я тебя люблю. Ты сказал, что слишком поздно, знаю, но я все равно так тебя люблю, что это просто сме…