Он обрывает меня, крепко прижавшись своими губами к моим. Этот поцелуй не похож на тот, который был на озере, нежный и неуверенный. Он решительный и страстный. Для меня это совсем новое ощущение и в то же время как будто давно знакомое. Как будто именно так все и должно быть. Миллер запускает ладонь в мои волосы, кладет большой палец на мой подбородок, и я думаю: «Спасибо тебе, господи». Облегчение от того, что я могу к нему прикоснуться, так велико, что у меня подгибаются колени.
Он прижимает меня к шкафчику, и моя рука проскальзывает под его свитер. Его спина теплая и гладкая, две линии мускулов переходят в позвоночник. Мне хочется поднять руку выше и дотронуться до лопаток, но они закрыты гипсом. Между нами лежит слой кальция и пластика.
– Я хотел бы обнять тебя получше, – бормочет Миллер.
– Лучше не бывает, – качаю головой я.
– Бывает, – смеется он. – Я совсем иначе… – Миллер резко умолкает, и я отодвигаюсь, чтобы заглянуть ему в лицо. Его глаза зажмурены от смущения, но он тут же их открывает и договаривает: – …Иначе это представлял. – И мое тело наливается жаром. – Я… я давно об этом мечтал.
Мне столько всего хочется ему сказать, но невыразимость этого мгновения переполняет меня, как слезы, и грозит выплеснуться в любой момент. Я не могу говорить, поэтому просто крепче прижимаю Миллера к сердцу, у которого он всегда должен был находиться.
В четыре мы в Денвере, и папа ждет нас на выдаче багажа. Увидев его после такой поездки, я с трудом сдерживаю слезы. Папа крепко меня обнимает. От него пахнет кофе и зубной пастой.
– Я не знала, что ты приедешь нас встречать, – бормочу я.
– Ты не можешь знать всего, – прерывисто и резковато отвечает он.
– Скучал по мне хоть чуть-чуть? – откинув голову, чтобы посмотреть на него, спрашиваю я.
– Не, – бурчит он, вытирая глаза. – С тобой все в порядке?
– Все прекрасно, – отвечаю я. Он внимательно всматривается в мое лицо. Конечно, ничего не прекрасно. Тоскую по Вере, запуталась с алгоритмом и боюсь того, что только предстоит. Но я дома. – Честное слово.
– А ты как? – Папа поворачивается к Миллеру, придерживая меня за плечо. – Как поживает наш больной?
– Не хочу, чтобы меня так называли, – отвечает Миллер. Как только мы приземлились, он категорически отказался садиться в инвалидное кресло и сейчас стоит между Виллоу и Джаз. Когда Миллер бросает на меня взгляд, в груди у меня становится тепло. – В остальном у меня все хорошо.
– Ну и хорошо.
Папа шумно выдыхает, оглядывая нашу компанию. Вид у нас измученный и потрепанный. Мне кажется, Джаз вообще не спала с того момента, как мы покинули Денвер. Мой телефон сдох где-то над Средним Западом, и я не стала его заряжать, слишком устав от бесконечного просмотра упоминаний о нас в соцсетях, сообщений и звонков с нью-йоркских номеров. Увидев, как я бросила в рюкзак свой кирпич с потухшим экраном, Миллер тоже выключил телефон. «Немножко тишины будет очень кстати», – сказал он.
– Вы голодные? – спросил папа. – Поехали к нам, я всех накормлю.
– Мне надо поскорее довезти ребенка до дома. – Виллоу поглаживает руку Миллера. – Ему надо отдыхать.
– Я не устал… – начинает Миллер, но Феликс его перебивает.
– Она права. – Феликс не расстается с телефоном, но под глазами – синяки. Сегодня я впервые вижу его небритым. – Вам обоим надо отдохнуть. Выспаться. – Феликс, сверкая кольцами, ерошит свои волосы и так и оставляет их растрепанными. – Я напишу после Рождества об изменениях в расписании, идет? А пока просто отдыхайте. – Он, сглотнув, поворачивается к папе. – Извините, что так вышло.
– Вы ни в чем не виноваты, – говорит Миллер, но Феликс устало пожимает плечами, словно не уверен в этом.
– Вы не виноваты, – повторяю я, протягивая ему руку.
Феликс сжимает мои пальцы.
– Просто не повезло, малыш, – тычет его локтем в бок Джаз, потом смотрит на нас с Миллером. – Берегите себя, ладно? Мы поймаем такси до города. – Она уводит Феликса и машет нам рукой. – Всем хороших праздников!
– Да, ему тоже надо выспаться, – замечает папа, провожая их взглядом.
– Нам всем надо, – говорит Виллоу и зевает. – Ну что, ребята, поехали?
Я бросаю взгляд на Миллера – он уже смотрит на меня. Тянусь к его здоровой руке, и он прижимает свою ладонь к моей.
– Поехали, – отвечаю я.
В кои-то веки Эстер на месте, когда она мне нужна. Поужинав, я принимаю душ, натягиваю пижаму и забираюсь в кровать, чувствуя облегчение во всем теле. Эстер запрыгивает на матрас и сворачивается кольцом у меня под боком, спрятав мордочку в лапы. Мы долго так лежим. Я плавно глажу ее по шелковистой головке; она время от времени подрагивает усами, поглядывая на меня и убеждаясь, что я не сплю и продолжаю гладить. Я слышу, как после десяти папа выключает везде свет и закрывает дверь в свою комнату. Дом затихает. Здесь все такое знакомое после волнений и страхов последних дней.
Я уже начинаю проваливаться в сон, как вдруг в письменном столе что-то так громко трещит, что Эстер с перепугу едва не вцепляется мне в руку.
– Господи, – испуганно бормочу я, садясь.