Мы подъезжаем к Колорадо-Спрингс, когда солнце поднимается над дорогой и бледный зимний свет окрашивает все желтым. Мне пришлось снова включить телефон, чтобы держать связь с папой, – это было одно из его условий. Другое – чтобы мы обязательно делали видеозвонок перед личной встречей, чтобы убедиться, что «это действительно ребята, а не пятидесятилетние дядьки, дышащие перегаром и заманивающие нас в свои сети». Уведомления капают на телефон практически без остановки, из подставки для чашек так часто раздается писк, что Миллер в конце концов засовывает мой телефон экраном вниз себе под ногу, чтобы я его вообще не видела. Я смотрю на Миллера, и он, не отрываясь от своих записей, кладет ладонь мне на колено.
Реакции на заявление XLR8 резко разделились. Некоторые, как и мы, считают, что страдания людей и лишение их радости жизни нельзя оправдать ничем. Но многие не ходят об этом думать, потому что правда колет глаза. «Это шоу-бизнес, детка, – написал кто-то в комментариях. – Не задавай вопрос, если не хочешь получить ответ на него». У этого коммента двести пятьдесят тысяч лайков.
Мы договорились встретиться с Феликсом и Джаз на этой неделе, чтобы обсудить, на каких высказываниях делать акцент, подучить истории успеха и продумать все остальное перед Нью-Йорком. Все эти дни я, к неудовольствию Джаз, отмалчивалась в соцсетях – а что я могла сказать? Одно дело – наблюдать, как она врет в аккаунте «ПАКС», и совсем другое – делать это под собственным именем.
Несмотря на холод декабрьского утра мы движемся на юг, и у меня возникает ощущение, что в мире вдруг стало очень тихо. За последние дни все лишнее отсеялось, и остались только мы втроем: Миллер, Марен и я, мчащиеся через штат в погоне за последней надеждой.
Оуэн живет в квадратном синем домике рядом с автомагистралью I-25. Свернув на его подъездную дорожку, мы некоторое время сидим молча, осматриваясь. На окнах пустые подвесные ящики для цветов; к стене гаража прислонена розовая лопата для уборки снега; во дворе померзшая, заиндевелая трава.
– Ну что, готовы? – спрашивает наконец Миллер, накидывая на загипсованное плечо темно-зеленый пуховик, точно плащ.
– Нет, – отвечаю я.
– Как говорила Вайолет из «Липового лифта»[15]: «Если ждать, когда мы будем готовы, можно прождать всю оставшуюся жизнь», – улыбается он.
– Кто говорит? Откуда говорит? – спрашивает сзади Марен, и мне удается рассмеяться.
Я тоже не знаю, что имеет в виду Миллер, но все равно готова слушать его без конца. Наклонившись над консолью, я целую его в щеку.
– А помните, как вы друг друга ненавидели? – спрашивает Марен.
– Нет, – отвечает Миллер, глядя на нее.
И я точно знаю, что он говорит абсолютно честно.
Мы устраиваемся в гостиной, заставленной игрушками младших сестренок-близняшек Оуэна – Дейзи и Агаты. Марен хочет сфотографировать его на фоне пианино. Оно старое и потертое, краска по краям облупилась, серебряная надпись на крышке растрескалась. И все равно это пианино прекрасно, как бывают прекрасны любимые вещи.
Пока мы устанавливаем видеокамеру, на кухне мама Оуэна в тапочках и розовом халате с оборками готовит близняшкам вафли в вафельнице. Оуэн – тощий и непропорционально сложенный; кажется, что его руки, ноги и суставы слишком велики для туловища. «Миллер тоже таким был, – думаю я, – перед тем, как вымахать». Да в девятом классе так выглядели почти все мальчишки.
– Я плохо говорю на публику, – поясняет Оуэн, ковыряя болячку на локте. На нем красная полосатая футболка-поло и огромные квадратные очки.
– Ничего страшного, – отвечаю я с дружеской (надеюсь, что с дружеской) улыбкой. – Ты же не перед публикой, а просто перед нами.
– Угу, – бормочет он, сглатывая, и продолжает нервничать и смущаться.
Мне уже начинает казаться, что мы только делаем ему еще хуже. Может, не стоило нам приезжать?
– Оуэн, – произносит Миллер, и мы оба смотрим на него. Ему с гипсом трудно сидеть на диване, заваленном мягкими игрушками и мятой подарочной бумагой. – Сыграешь нам что-нибудь?
Оуэн кидает взгляд на пианино и пытается увильнуть. Я вижу, как у него дрожат пальцы, лежащие на коленях.
– Э-э, – тянет он.
Мы молча ждем. В конце концов Оуэн нервно кивает и разворачивается к клавиатуре на вертящемся табурете. Он глубоко вдыхает, так что даже со спины видно, как расширилась грудная клетка, и начинает играть.
Едва коснувшись клавиш, Оуэн меняется – плечи распрямляются, спина выравнивается и кажется сильной. Музыка наполняет всю комнату, весь дом, весь город; плывет над равнинами и присыпанной снегом автомагистралью. Заходят совершенно одинаковые пятилетние сестрички; у одной в руке вафля, другая засунула пальцы в рот. Они загадочно переглядываются и хихикают.
«Волшебство», – думаю я. Это его предназначение, что бы ни утверждала наука. Обернувшись к Марен, склонившейся над камерой, я одними губами спрашиваю: «Записываешь?» Она кивает, показывая большие пальцы.
Когда я смотрю на Миллера, он мне улыбается.