Цель нашей второй поездки находится ближе к дому. Я вспомнила про Таджа Сингха сразу, как только мы решили искать истории неудач. Он подходил ко мне поговорить в октябре на уроке высшей математики и уже тогда испуганно спрашивал, может ли «ПАКС» ошибиться.
В тот момент я подумала, что разница между его мечтой стать врачом и предсказанием «ПАКС» о том, что он станет дантистом, настолько мала, что может считаться незначительной. «Дантист тоже врач», – сказала я Таджу. Сейчас мне хочется как следует встряхнуть ту свою версию и заставить ее взять свои слова обратно.
Как я, со своим идеально предсказанным будущим, вообще смела уверять тех, у кого предсказание не совпало с их ожиданиями, что это тоже неплохо?
Когда я позвонила Таджу и спросила, можно ли записать с ним интервью, он так долго раздумывал, что мне показалось – звонок сорвался.
– Тадж? – окликнула я. – Ты там?
– Да. – Он откашлялся. – Просто… ну, мои родители ничего не знают. Я им не сказал.
– Про дантиста?
– Да.
Я замялась.
– Они сильно рассердятся, если узнают?
– Не совсем. – Он глубоко вздохнул, и в телефоне зашуршало. – Знаешь… Может быть, приедете ко мне в пятницу? Я вам все расскажу.
Мы подъезжаем к дому Таджа, расположенному в нескольких кварталах от озера. Домик выкрашен под цвет почвы; на подъездной дорожке стоит «субару», а из окна выглядывает белый терьер. Во дворе среди сосновых корней торчит табличка в виде футбольного мяча с надписью «Здесь обитает горный лев из старшей школы Свитчбэк-Ридж».
Тадж открывает нам с улыбкой, и мне становится немного легче.
– Привет, – говорит он, пропуская нас в дом. – Заходите.
Внутри тихо, не считая собаки, которая скачет вокруг наших ног и, едва мы снимаем обувь, начинает обнюхивать ступни в носках.
– Спасибо тебе огромное за то, что согласился встретиться, – говорю я. – Мы готовы снимать там, где ты разрешишь.
Тадж показывает на гостиную – уютную комнату, на стенах которой повсюду висят семейные фотографии. Марен заходит первой и начинает устанавливать камеру.
– Так нормально? – Тадж показывает на свою фланелевую рубашку. – Я не знал, что надеть по такому случаю.
По такому случаю. Просто ликвидация моей мечты. Недельный тур с извинениями.
– Отлично, – отвечает Миллер, подталкивая меня под локоть к гостиной, поскольку я все еще стою столбом.
– Итак. – Тадж плюхается на диван. Мы с Миллером садимся в кресла напротив, а Марен хлопочет между нами, устанавливая штатив. – У скольких человек вы планируете взять интервью?
– У десятерых, – отвечаю я. – Между встречами мы записали видеозвонки с людьми из разных штатов. С Маттео из Бостона, который совершенно перестал писать после того, как «ПАКС» разрушил его надежду стать писателем. С Викторией из Сан-Франциско; ей всего четырнадцать лет, но она больше не верит, что станет летчицей. С Альмой из Пенсильвании, которой предсказано, что она станет тренером по гимнастике, хотя из-за прошлогодней травмы она боится даже заглядывать в спортивный зал.
До начала занятий в школе нам надо сделать еще четыре звонка, но с каждым разговором становится только труднее.
– А для чего вы это делаете? – Тадж дергает себя за рукав, натягивая манжету на ладонь. – Вы их хотите где-то показать?
– Именно, – отвечаю я. В углу тикают высокие часы. Я глубоко вдыхаю и крепко сжимаю подлокотник. – Дело в том, что компания, с которой мы сотрудничаем, не хочет закрывать проект «ПАКС». И мы подумали, что, может быть, если люди разрешат нам рассказать о том, что с ними произошло, никто больше не захочет пользоваться «ПАКС» и тогда его придется слить в любом случае.
Тадж слегка хмурит брови.
– Ты хочешь слить свое собственное приложение?
Я чувствую взгляд Миллера, но не отвожу глаз от Таджа.
– Да. Из-за историй вроде твоей.
– Вроде моей… – повторяет он.
Я киваю и кошусь на Марен – она показывает мне большие пальцы.
– Ты можешь рассказать только то, что хочешь сам, – объясняю я Таджу. Он проводит ладонями по коленям. – И не надо ничего скрывать. Нам нужна правда.
Несколько мгновений Тадж смотрит в пол, потом кивает и поднимает голову.
– Хорошо, – говорит он.
Я слышу тихий щелчок. Это Марен начала запись. Тадж берет со столика возле дивана фотографию в рамке.
– Э, это моя сестра.
Мы с Миллером одновременно склоняемся над фото, на котором изображена улыбающаяся маленькая девочка в балетной юбочке. У нее такие же темные волосы и длинные ресницы, как у Таджа.
– Дара, – поясняет он, не выпуская фотографию из рук. На лице сестры остался отпечаток пальца. – Она умерла, когда ей было семь лет. Четыре года назад.
У меня сжимается сердце. Четыре года назад мы только перешли в старшую школу. Я была знакома с Таджем, но ничего не знала о его жизни.
– Мне очень жаль, – тихо, искренне говорит Миллер.