— Как же не помнить! Двести семьдесят три человека. И не какие-нибудь, а живые, деятельные, высококвалифицированные!
— Верно. Людей мы уже взяли, а теперь возьмем и сам филиал. Будем туда временно один за другим переводить цехи, чьи помещения подвергнутся реконструкции.
Фадеичев не нашел ничего лучшего, как спросить:
— А нам его дадут? Этот филиал?
— И кто мне это говорит? Человек, который, по собственному выражению, может луну с неба достать! Полетите в Москву за фондами, заодно решите в министерстве и вопрос с филиалом. А я договорюсь с местными властями. Думаю, нас поддержат. Они, кажется, сами не знают, что делать с филиалом.
Беловежский с улыбкой смотрел на своего зама. Фадеичева трудно чем-нибудь удивить, но, кажется, сегодня ему это удалось.
Роман Петрович имел все основания быть довольным сегодняшним днем, но что-то царапнуло его изнутри. Он вдруг вспомнил нелепую сцену с Примаковым, разыгравшуюся на заседании парткома, и хорошее настроение улетучилось.
Если рассматривать ситуацию в чистом виде, без привходящих обстоятельств, то, пожалуй, можно было бы счесть, что и тогда, в цехе, и сегодня, на парткоме, он действовал и говорил искренне и верно. Но истина заключалась в том, что ситуации «в чистом виде» не существовало, производственное и личное шли рядом, переплетались, и так плотно, что порой трудно было разобрать, где одно и где другое. Не была ли обостренная до крайности взыскательность, проявленная Романом Петровичем по отношению к старому слесарю Примакову, продиктована пусть неосознанным, но тем не менее отчетливым стремлением показать, что для него не существует личных пристрастий, что отец Лины может быть им подвергнут критике, как и всякий другой. Реакция членов парткома, не поддержавших его, одновременно и огорчила, и обрадовала Романа Петровича. Хорошо, что Примаков не потерял доверия и любви коллектива, плохо, что он, Беловежский, пошел на поводу у своих не совсем ясных и, кажется, совсем неблагородных побуждений.
«Надо будет завтра же распорядиться, чтобы в Аллее передовиков обновили портрет Примакова, а то покоробился весь», — сказал себе Беловежский, успокаивая таким образом угрызения совести…
— Запомните, Александр Юрьевич, сегодняшний день! Он для нас — исторический, — сказал Роман Петрович на прощание Фадеичеву.
— А какой сегодня день?
— Четверг, после дождика, — отвечал директор.
На другой день после заседания парткома, где Примаков нежданно-негаданно ухитрился вызвать неудовольствие директора, первым, кого он встретил при входе в цех, был Шерстков. Взглянув на худое лицо парня, начисто выбритое, в косых кровяных порезах (видно, слишком уж сильно старался соскоблить со впалых щек пегую щетину), на его торжествующе сверкающие глаза, Примаков понял: его ждут новые неприятности.
— Ты что… того-етого… Словно в церковь собрался в престольный праздник? — осторожно высказался Дмитрий Матвеевич. Его удивил праздничный вид Шерсткова.
Тот с ухмылкой отвечал:
— У меня-то праздник, Матвеевич, а у тебя, похоже, тризна… Все, поцарствовал, дай и другим маненько подкормиться!
Примаков прошел в цех и тотчас увидел столпившихся у доски показателей рабочих. При виде старого слесаря они расступились, давая ему проход.
Дмитрий Матвеевич достал из нагрудного кармана спецовки очки, надел их на переносицу и… не поверил своим глазам. Вверху столбика, в самой первой строчке, красовалась фамилия Шерсткова. Примаков поискал взглядом свою фамилию. И обнаружил ее где-то в середине списка.
Над головами рабочих повисла напряженная тишина. Все ждали, как прореагирует на случившееся старый слесарь, вот уже много лет прочно удерживавший первенство по цеху.
Дмитрий Матвеевич понимал: главное сейчас — не подать виду, что происшедшее взволновало, да какое там взволновало! — потрясло его. Самое лучшее было бы — пожать плечами и с легкой, иронической улыбкой отойти от доски, будто ничего особенного не случилось, будто это недоразумение, которое, конечно же, скоро разъяснится. Но сохранить равнодушно-безразличный вид Примакову не удалось. Кровь прихлынула к голове, уши запылали, как раскаленные в печи заготовки.
Он пробормотал свое неизменное: «Ну и ну… того-етого… Вот, значится, как»… — и, растерянно оглядевшись кругом, прошел к своему верстаку. Из плотной, будто спрессованной пустоты до него долетали фразы:
— А что… все правильно. Насколько потопал, настолько полопал… Сколько можно выводиловкой заниматься?!
— Так-то это так… Да только какой Шерстков передовик? Неужто его в первую строку ставить?
— Ты сделай, сколько он, тогда говори. Три раза проверяли… Полторы нормы дал, как ни крути.
— Вот ты о выводиловке… А вот рассуди: Примаков, что ли, своей волей по другим заводам мотается? Для завода старается, для его славы. Выходит, завод и должен о нем беспокоиться. Человек, почитай, полвека заводу отдал, а тут… Негоже!
