У Примакова при этих сочувственных по отношению к нему словах, сказанных кем-то, даже слезы на глаза навернулись. Он в чертеж глядит, а там тонкие линии троятся и расплываются, а мелкие цифирьки и сквозь очки не видать. Руки дрожат, ноги ватные, подгибаются. Стресс! Ишь ты, сначала сообща этот самый чертовый стресс придумали, а потом и слово для него. Стресс, пресс — так и давит, так и жмет, дохнуть трудно и в ушах звон.
Проработав пару часов, не выдержал. Вытер руки ветошью и, даже не убрав инструмент в шкафчик, что было уж совсем непохоже на Примакова, покинул свое рабочее место. Он шел по цеху и не узнавал его. Сегодня помещение с покатым, густо закопченным потолком, с пыльными окнами, пропускавшими тусклый свет, с гуляющими по проходам сквозняками показалось ему особенно мрачным и неуютным. С трудом одолев полтора десятка ступеней, он остановился за обитой дерматином дверью.
За «дерматином» слышался неясный гул голосов: шло заседание. Тем не менее Примаков толкнул дверь и вошел.
Начальник цеха Ежов, с годами становившийся все более сухим и строгим, недовольно оторвался от лежавших перед ним сводок и поднял бледные, словно выцветшие от времени глаза на вошедшего.
— Что тебе?
Примаков молчал, грудь его вздымалась, будто он никак не мог отдышаться после крутой лестницы. Сейчас ему вдруг показалось, будто он не поднялся к кабинету начальника, а, наоборот, опустился вниз, в подземелье, где не хватает воздуха и оттого трудно дышать.
Что-то в лице Примакова не понравилось Ежову. Он вдруг пристукнул сухой, тонкой, но крепкой, как многослойная фанера, ладонью по столу и скомандовал:
— На сегодня хватит, все свободны.
Они остались наедине.
Оба молчали, глядя друг на друга. Ежов нахмурился, но первым отвел глаза.
— Долго в молчанку будем играть?
Примаков с трудом разлепил словно склеенные густой и липкой слюной губы:
— Разве это дело, Ефимыч?
Ежов все понял, но ему не хотелось понимать, поэтому он постарался вызвать в себе гнев — быстрый и несправедливый.
— Ты что, взялся загадки мне загадывать? Есть что сказать — говори, нечего — иди и вкалывай, еще не хватает, чтобы ты в рабочее время слонов гонял, и без того по цеху разговоры идут. Или не слыхал?
— Слыхал, все слыхал, — с отчаянием, понимая, что разговора с Ежовым не получилось, забормотал Примаков. — Вам, начальникам, видней, кто сколько наработал и кому что выводить, да только я теперь из цеха ни ногой — ни на заводы с опытом выступать, ни в Москве в кабинетах паркетные полы полировать, ни в облдрамтеатре пьески обсуждать… Пусть он… того-етого… Шерстков. Он первый, ему и карты в руки.
В словах Примакова была правда, это понимал Ежов — сам же на последнем заседании парткома вступился за слесаря, стал перечить директору. Но что делать — вместе с Примаковым слезы лить в три ручья? Нет, этого делать Ежов не будет.
Не давая возникнуть в себе жалости к стоявшему перед ним желтому и дрожащему, как осенний лист, Примакову, он по начальственной привычке бросился в атаку:
— Ты, Примаков, мне тут сцен не закатывай, тут, понимаешь, не базар, а завод, тут работать надо, план выполнять!
— Или я не работаю? — успел вставить Примаков.
— А коли работаешь, так и работай… И общественные поручения изволь выполнять. А откажешься, мы о тебе не здесь говорить будем. А знаешь где? На парткоме! Понял? А теперь ступай, и чтоб больше я тебя не видел. Понял? Иди!
Примаков повесив голову вышел из кабинета. За всю свою долгую жизнь он никогда и ни в чем не перечил начальству, безропотно принимая приказания и поручения. Сегодня первый раз взбунтовался. Внутри у Дмитрия Матвеевича все дрожало от возмущения и жалости к себе.
По лестнице спускался медленно и нетвердо, скользя рукой по выкрашенной зеленой краской пупырчатой стене. Вдруг со страхом отметил: стена вибрирует, колышется. Она вибрировала всегда — столь велика была сила заключенных в каменную коробку непрерывно работающих моторов, приводящих в движение станки и машины, что здание содрогалось. Но сейчас это напугало его, стены старые, непрочные, того и гляди, пойдут трещинами и рухнут, погребая под собою все — людей, машины, весь примаковский мир.
Внизу, у основания лестницы, на площадке стоял красно-желтый автомат с газированной водой. Примаков пошарил рукой по его пыльной крышке, заранее зная, что стакана не найдет — сколько их ни наставят, все равно утащут. Но вдруг — удача! Стакан отыскался.
Нажал кнопку, тонкая пузырящаяся струя ударила в дно. Заныли зубы — вода была холодная. Он выпил до дна. Теперь, по крайней мере, можно было дышать и жить дальше. Хотя жить дальше не хотелось.
