— Так говорит ювелир. Поэтому он, должно быть, вам ничего и не сообщил.
— Ну-ну. Но ты ведь не из-за ювелира пришел? Есть другая причина?
— Другая. Правда, ювелир тут тоже замешан.
— Опять замешан? Ай да ювелир.
— Я по поводу кольца с аметистом. Помните, его украли у жены Беловежского.
— Как не помнить, — потер шею Толокно. — Меня из-за этого кольца начальство до сих пор честит. А тебя-то почему волнует это кольцо?
— Вы заподозрили невинного человека.
— А-а!.. Ты про эту девушку… Но сам должен понимать: лучший способ снять подозрения с твоей знакомой — это поймать настоящего вора.
Игорь замялся. Ему не хотелось раньше времени называть имена шофера Заплатова и его подружки Галины Самохиной. «Пусть воров те ловят, кому по должности положено», — подумал он.
— Да, да, — угадал его мысли Толокно, — это мне по должности положено искать воров… Но ниточку-то ты мне дать все-таки можешь? По старой дружбе…
— Ниточку могу, — решившись, сказал Игорь. — Только при условии, что вы не будете ко мне приставать с вопросами: кто мне сказал и почему.
Следователь Толокно поморщился. Он не любил, когда ему ставили условия.
— Хорошо. Выкладывай.
— Золотое кольцо с аметистом принадлежало женщине, которая этой весной отдыхала вместе с мужем где-то в наших краях.
— Фамилия?
— Не знаю. И в каком санатории отдыхала, тоже неизвестно. Но вполне возможно, что она заявила о пропаже, и тогда…
— Не учи меня, что делать. Как-нибудь разберусь… Кто украл кольцо?
Игорь отвел глаза в сторону.
— Она оставила кольцо в машине… оно завалилось за спинку заднего сиденья. Ну, а потом…
— Раз кольцо оказалось в нашем городе, значит, свалил его за спинку и похитил из машины здешний шофер. Кто-то из твоих сослуживцев?
— Я этого не говорил.
— Это и так ясно. Но ты почему-то решил укрыть вора.
— Кажется, вы мне обещали, что не будете…
— Ну, хорошо. Молчи. Мы сами узнаем. Все?
— Нет. У меня есть к вам просьба. Не могли бы вы узнать у гаишников… то есть у работников ГАИ: составлялся ли в июле нынешнего года акт на машину ГАЗ-24, номерной знак РОФ 12-30? Она попала в аварию на одной из дорог, ведущих из Привольска.
Толокно побарабанил пальцами по столу.
— Может быть, я и смог бы оказать тебе эту услугу. А ты не мог бы мне помочь разобраться с тем, что происходит на нашем автовокзале?
Игорь про себя подивился тому, как естественно разговор подошел к теме, которая целиком занимала его с той самой минуты, когда завгар Адриан Лукич Лысенков, запугав его фиктивным актом, начал склонять к участию в левых поездках с клиентами городского автовокзала.
Через несколько минут Игорь, успокоенный, с окончательно сложившимся у него решением, поднялся с места.
— Если узнаю что-нибудь интересненькое, зайду… Так и быть, выручу милицию, — с улыбкой сказал он.
— Ну, ты не очень-то там, — сказал следователь. — Не строй из себя сыщика. А то неровен час…
В этот день Хрупов виделся с Надеждой трижды…
С того страшного для него утра, когда стало известно о приключившейся с молодым инженером Злотниковым беде — инфаркте, когда Хрупову пришлось испытать на себе всю тяжесть людского осуждения («Словно под стотонный пресс угодил»), в его отношениях с чертежницей Надеждой наступил перелом. Хрупов стал почти ежедневно звонить ей, интересоваться здоровьем, ее нуждами и заботами — всем тем, что еще совсем недавно его просто не интересовало. И виделись они теперь гораздо чаще… Хрупов почти силой заставил Надежду взять у него деньги на ремонт обветшавшей квартиры, подбрасывал ей продукты, дарил подарки. И с удивлением видел, как на глазах меняется, преображается эта казавшаяся ему робкой и бесцветной женщина. Она похорошела, даже помолодела! Скинув с себя оковы сдержанности, Надежда теперь часто рассказывала Николаю Григорьевичу о том, что происходило в отделе, где она работала, набрасывала меткие портреты сослуживцев. Он удивился ее наблюдательности.
— Ты знаешь, Дюймовочка сегодня опять заснула на оперативке, — сообщала она Хрупову.
— Дюймовочка? Кто такая?
— Как кто… Веленевская. Это я ее так прозвала.
Хрупов начинал смеяться. Веленевская была маленькой и довольно вредной старушкой, обладавшей острым языком, которого в заводоуправлении все боялись.
— Вот уж действительно — Дюймовочка! — воскликнул Хрупов, понимая, что это столь неподходящее для Веленевской прозвище теперь прилипнет к ней надолго, может быть, навсегда.
Однажды, вскользь упомянув о начальнике механического цеха, Надежда приписала ему реплику Дубровского из повести Пушкина: «Ради бога, не пугайтесь. Я не француз Дефорж, я — Ежов!» Сначала Хрупов ничего не понял, а потом зашелся смехом. Вот уж кто не француз Дефорж, так это прямолинейный Ежов, привыкший говорить резко, рубить сплеча.
— А меня как ты прозвала? — спросил он Надежду.
Она смутилась. Однако, после некоторых колебаний, сказала:
— Щелкунчик.
— Почему именно Щелкунчик?
Она объяснять отказалась. Догадался сам.
— Потому что проблемы и людей разгрызаю, как орешки?
Она засмеялась. И Хрупов понял, что не ошибся.
