Роману Петровичу сделалось неловко за отца. Он вперил глаза в белоснежную накрахмаленную скатерть, стараясь не встречаться взглядом с Игорем. В детстве он чурался отца. Сухой, вспыльчивый, самолюбивый, тот никогда не снисходил к детским проступкам и шалостям, был суров и непреклонен. Зато мягкую, добрую и отзывчивую мать Роман обожал. И сейчас он с любовью и тревогой глядел на ее исхудавшее, бледное, с синими подглазьями лицо. Видно было, что ее съедает изнутри какой-то недуг. «Надо будет свозить мать в Москву, показать профессорам», — решил он. И перевел взгляд на отца, продолжавшего настойчиво вдалбливать сыну науку управления.
— …Если и ошибся, не показывай виду, людям нужен авторитет, им нужно верить в безошибочность руководителя, так им легче жить и работать.
«Лучше бы он замолчал», — подумал Роман Петрович. Минуту назад он почувствовал к отцу жалость. Вставные зубы, призванные, видимо, омолодить отца, наоборот, состарили его, изменилось выражение лица, затруднилась артикуляция, некоторые слова произносились с трудом. «Сдает старик», — с грустью подумал он. Но стоило отцу непререкаемым тоном произнести несколько наивных до глупости фраз, и волна жалости к стареющему отцу откатилась, уступив место утешающей мысли, что с годами тиранические свойства отцовского характера ослабли, утеряли свою злую силу, и, следовательно, матери с ним сейчас не так трудно, как прежде.
— Зина, а где же моя килька? — капризным тоном избалованного ребенка вдруг выкрикнул Петр Ипатьевич.
Килька перед обедом — в жизни отца это было нечто большее, нежели закуска, любимая прихоть. То был целый ритуал. Каждый день — вот уже сколько лет — в час обеда жена ставила перед прибором главы дома тарелочку с килькой, рядом клала небольшой ломтик черного, обязательно мягкого хлеба. Усевшись и подвязав под подбородок салфетку, отец начинал священнодействовать. Ножом и вилкой он ловко распластывал кильку, извлекал из нее позвоночник, кусок хлеба намазывал вологодским маслом, клал на него кильку…
И вот эту кильку жена сегодня позабыла подать Петру Ипатьевичу.
— Ты что же, Зина? — уже более мягким, рассчитанным на гостей тоном укоризненно произнес Петр Ипатьевич и зло посмотрел на жену.
Зина смешалась.
— Петя! Сегодня же праздничный обед… Я думала…
— Она думала, — с ехидным смешком проговорил Петр Ипатьевич. — А спросить?
— Я сейчас… Одну минуту. — Зина уже поднялась со стула.
— Не надо. Теперь поздно, — сухо произнес Петр Ипатьевич и перенес взгляд на сына: — Ну как у тебя там в Привольске? Много конфликтов? Сложных ситуаций? Без этого, сын, поверь мне, не бывает. Уж я это знаю!
— Роман Петрович! Я выйду на веранду, покурю? — спросил Игорь.
Беловежский кивнул. Он не мог не отметить про себя тактичность парня, решившего, что ему лучше не присутствовать при разговоре о заводских делах.
— Идемте, Игорек, я вас проведу… Вот сюда. — Зинуша захлопотала вокруг гостя. Она видела, что этот симпатичный молодой человек смущен необычностью ситуации, в которую попал. Она всею своей доброю душой сочувствовала ему и пыталась помочь.
Роман и Петр Ипатьевич остались наедине. Сын внимательно посмотрел на отца.
Вспышка раздражения против старика прошла. Как бы там ни было, перед ним сидел отец, человек, давший ему жизнь, да и не только жизнь, образование, возможность стать инженером, прививший ему желание и в какой-то степени умение руководить людьми. Да, дети не выбирают себе родителей. Это так. Но должны ли они судить их? А если и должны, то имеют ли право выносить родителям приговор? Нет, такого права, пожалуй, они не имеют. Прежде всего потому, что не знают всей их жизни, всех сопутствующих этой жизни обстоятельств, всех причин и следствий. И потом. Этот приговор уже вынесла старшему поколению сама жизнь. Что могут добавить к этому дети? Их долг в меру своих сил облегчить стареющим родителям их ношу — физическую, материальную и нравственную. И в этом найти для себя отраду и утешение.
Взволнованный этими пронесшимися у него в мозгу мыслями, Роман Петрович почувствовал желание откровенно ответить на вопрос отца.
— Забот до черта! Что ни человек — загадка, что ни шаг — проблема… Есть у меня главный инженер, Хрупов. Понимаешь, еще недавно он был моим начальником, а теперь я им должен командовать. Не мужик — кремень. На дух меня не переносит. Чуть что — костит при всем честном народе.
Петр Ипатьевич цепко схватил сына за запястье костлявой, но сильной рукой. Сжал.
— На фронте был у меня один такой тип… Все «я, я, я»! Везде лезет, каждой бочке затычка, по любому поводу у него свое мнение. Слабинку я дал. Мог его под трибунал за самоуправство отдать. Не отдал. А потом из-за него чуть сам под трибунал не угодил. Слава богу, знакомый генерал выручил, учел прежние заслуги. Сравнительно легко отделался. Могло быть хуже… Нет, надо было этого Ярцева раньше ломать.
— Ярцев? Это какой Ярцев? Не московский ли профессор? Он учитель нашего Хрупова. Андрей Андреевич Ярцев.
Петр Ипатьевич сжал кулаки, да так сильно, что побелели костяшки пальцев.
