Николай Матвеевич Столяров, интеллигентный слесарь «Озёрскводоканала», жил в скромной однокомнатной квартире, доставшейся ему после развода. Уходя от некогда успешного инженера, жена прихватила с собой всё самое ценное, включая машину и сбережения, но Николай Матвеевич не жаловался и злодейку не проклинал — всё-таки супруга взяла на себя заботы о двоих детях, а это дорогого стоило. И, разумеется, слесарь Столяров аккуратно перечислял бывшей жене алименты со скудного жалованья. А вот оставшиеся деньги тратил по своему усмотрению.
К сожалению, как правило, «усмотрение» означало полбутылки крепкого алкоголя на ночь и немного в процессе дня.
Приняв дозу, Николай Матвеевич беспробудно спал до будильника, открыть входную дверь был в полном несостоянии, однако такая мелочь не могла остановить Шапку. Среди выданных шасом артефактов присутствовала и универсальная отмычка, с помощью которой Газон, ничтоже сумняшеся, и проник в квартиру. А вот дальше начались серьёзные трудности, поскольку отмычки для спящего слесаря у дикаря не было, а просыпаться под воздействием криков и крепкой тряски за плечо Столяров решительно отказывался.
— Глаза продери, брателло, мля, в натуре!
— Э?
Первый осмысленный вопрос изрядно приободрил Шапку.
— Наконец-то, мля, ты со мной или здесь?
— На работу?
— В магазин.
— Дагестанский есть? — тут же осведомился Николай Матвеевич и просительно добавил: — Только настоящий, Люсенька, у меня от палёного изжога делается, ты же знаешь.
— Мля…
Дикарь понял, что совершенно напрасно упомянул привычную слесарю точку, и рявкнул:
— Подъём, боец! Тревога!
Поскольку знал, что челы, прошедшие службу в имперской армии, на такую команду реагировали машинально.
И в самом деле — подействовало.
— Мля… — Столяров уселся на кровати, кулаками потёр глаза и неуверенно огляделся: — Что?
— Газы!
— Какие газы?
— Наконец-то, — выдохнул Шапка. — Выпьешь?
— Так и знал, что это сон.
— Какой сон? Бутылка ваще настоящая, не палёная, даже не польская, мля, мне шас-жадюга специально из Питера заказывает, так что пей, не вороти нос, может, проснёшься… Сука!
Николай Матвеевич повалился на подушку:
— Это сон…
— Подъём! — Газон схватил слесаря за плечо и резко дёрнул вверх, не позволив достичь вожделенной подушки. — Ты меня не узнал, что ли?
— Кто здесь?! — Столяров подскочил и, не обращая никакого внимания на опешившего дикаря, уставился в темноту. Губы его дрожали, тощее белое тело била крупная дрожь, впалая грудь ходила вверх-вниз со скоростью поршня. — Кто?
И только сейчас Шапка сообразил, что забыл отключить артефакт морока, и потому совершенно невидим для хозяина квартиры.
— Мля…
— Галлюцинации! — Слесарь метнулся в туалет.
— Да стой ты! — Газон с трудом не влетел в захлопнувшуюся перед носом дверь, выругался и мягко произнёс: — Это я, Сигизмунд Феоклистович Левый, твой друг.
— Откуда?
— Ты дверь забыл закрыть.
— Откуда ты здесь взялся?
— Дело важное.
— А ты правда есть?
— Могу дать пощупать.
— За что?
— За руку.
— Лучше за палец.
— Как?
— Я дверь приоткрою, а ты в щель палец сунешь.
— Делай.
Из-за двери послышался шумный выдох, после чего створка чуть приоткрылась, и дикарь медленно просунул в щель палец. За палец потрогали.
— Ну?
— Это ты?
— Мля, брателло, а кто же? — Газон нервно хохотнул. — Ты ваще меня напугал, в натуре. Я тебя бужу, а ты не будишься, я тебя бужу, а ты на меня смотришь и не видишь, мля…
— Мне показалось, что никого не было, — извиняющимся тоном произнёс Николай Матвеевич.
— Это всё коньяк, — убеждённо произнёс дикарь. — Лучше вискаря хлебни.
— Лучше я ничего хлебать не стану, — решил слесарь. И осведомился: — Ты чего тут?
— Документ про тебя нашёл, — перешёл к делу Шапка. — Из полиции, наверное, потому что целая папка лежит, а на ней твоя фамилия. Так что теперь полицейские про тебя забудут, а ты мне будешь должен за такое благодеяние, мля.
— Из какой полиции? — Хозяин квартиры пошире раскрыл дверь, несколько секунд таращился на лицевую обложку папки, которую дикарь выставил в щель, после чего хмыкнул: — Так то не про меня, друг мой, а про отца моего, про Матвея Дмитриевича Столярова, написано.
— Папаша твой тоже поднадзорным числился?
— Отец мой герой войны, между прочим, партизаном здесь был, едва под расстрел не угодил, а потом на фронт подался, два года себе прибавив, и до Берлина дошёл. А я… — Столяров махнул рукой. — Пошли на кухню. — И, усевшись за колченогий стол, поинтересовался: — Откуда она у тебя?
— На пустыре нашёл за музеем, — шмыгнул носом Газон. — Я там спать пристроился, а потом смотрю — папка. И фамилия твоя, как будто, я и вспомнил.
— Что вспомнил?
— Про тебя.
— А-а… — Слесарь перелистнул несколько страниц, посмотрел на фотографии, грустно улыбнулся: — Отец у меня настоящим героем был.
— Так давай за него выпьем, — с энтузиазмом предложил дикарь.
— Ты пей.
— За Ивана?
— За Матвея.
— Можно и так.
— Последнее интервью. — Николай Матвеевич добрался до пожелтевшей газетной вырезки. — Я тогда рядом сидел, когда отец его давал. Рассказывал, а мы слушали: я и корреспондент. Память…
