Впрочем, Геррерт и не стремился к общению с ним, молодого рыцаря слишком беспокоили мысли об исчезнувшей Эли. Он проклинал себя за малодушие, за то, что не решился сразу рассказать всё фаиру Бертилу, ведь тогда можно было бы взять жрицу с собой, а не поручать её Жерому. Что же, во имя Каинен, могло случиться?! Может, на них напали разбойники и неопытный каэсмир не смог защитить возлюбленную своего господина? Если так, то мальчик давно уже мёртв, а Эли в лучшем случае обесчещена. Или может, Жером сам убил её, чтобы отомстить Шейрону за поражение фаира Дельраса? Или жрица решила сбежать вместе с ним? А что они ведь ровесники, да и на лицо Жером не дурен… Бред!
Они ехали по прямой, как стрела мощённой камнями дороге, связывающей меж собой два шехэтства. Проложенная ещё во времена Ун-Акхора она с обеих сторон была окружена деревьями, чьи листья только начали желтеть, хотя в срединной части империи к этому времени они уже сбросили нарядную крону. Лес шумел, полнился весёлым переливчатым щебетом птиц, шелестели опавшие листья под копытами лошадей. Яркое южное солнце почти не проникало сквозь плотные арочные переплетения стволов и ветвей, делающих дорогу похожей на крытую галерею.
— Фаир Иммах, — обратился Шейрон к хмурому рыцарю, тот не ответил и не пошевелился, орхэт не был уверен, что его вообще услышали, но, тем не менее, продолжил: — А я хотел бы спросить вас, позволите?
На сей раз гердский ленник чуть наклонил голову. Геррерт глубоко вздохнул и, движимый желанием хоть как-то отвлечься от зудящих мыслей, задал первый пришедший в голову вопрос:
— Скажите, фаир, вы когда-нибудь любили всем сердцем?
Угрюмец, резко развернувшись, одарил орхэта странным пронзительным взглядом, но опять же ничего не ответил. Молчал он ещё долго, а потом неожиданно заговорил, хрипло, тихо, прерывисто…
— Не знаю, зачем вам, но вижу, нужно… беда, понимаю. Сам тоже, да… когда-то безземельным был, служил ксэхэту… этому Исшэ Хенту. В заставе на границе с пустыней. Там торговцы ходили, ну и грабили их нередко. А мы следили, иногда задавали пустынникам взбучку.
Однажды один торгаш до Хато-Хидара с караваном ехать собирался, наёмников взял с собой, и ксэхэту нашему отсыпал керов, чтобы тот, значит, ему пару рыцарей с собой отрядил. Ну, так тот и отправил меня, да ещё троих. И поехали мы с караваном, значит. А у купца дочка была настоящая красавица, сама ладная, стройная, и коса у неё, значит, чёрная, длинная ниже спины, с ленточками разноцветными. Ох, какая была она! Пока ехали, глаз с неё не сводил, а заговорить боялся. Не только мне она приглянулась, как позже выяснилось… На полпути — засада! Ольтрийцы, сотни две, все на лошадях, при саблях, на лицах страшные маски. Мы приготовились уже умирать, но тут вперёд выехал их ышангар Мимар, молоденький такой, и без маски, лицо умильное с тонкими усиками… он и заявляет купцу: «Отдай дочку мне в жёны, и мы уйдём!» Торгаш согласился тут же, будь он проклят, собачье семя, шакалья душа! Мимар с коня соскочил, и к ней, значит, она в слёзы, а злодей зубы, значит, скалит. Но тут я. Меч обнажил, и говорю ублюдку: «Не тронь, значит, девушку!» Мимар смеётся, значит. Зубы скалит, спрашивает у меня: «Это знаменитый рыцарский поединок, да?» А я ему: «Да, пёс! Доставай свой куцый огрызок, и покажи, на что способен!»
Два раза просить не пришлось, сабля высверкнула из ножен, да мне по нагруднику скрежетнула, так быстро, что я отразить не успел. А он всё машет, значит. Ну, и я… рычу, отбиваюсь, пытаюсь сукина сына мечом достать, значит. А он быстренький, в одном кафтанчике белом, не дерётся, а пляшет. И смеётся всё. А у меня в глазах туман кровавый, думаю, будь что будет, но ублюдка порешу! А дальше… не помню, всё так быстро. Он подскочил, значит, крутанулся, я даже не почувствовал, что он мне лицо разрубил, значит. Падаю, хочу встать, а меня держат купеческие наёмники, значит. А этот пёсий сын мне и говорит: «Твой сегодня день, рыцарь! Я счастливый, не стану тебя убивать, только знак уважения на твоей роже оставлю!»
Взял Мимар мою любовь в охапку, через плечо перекинул и понёс к своей лошади. Больше я её не видел, говорят, когда она ему надоела, он её, значит, на потеху своим головорезам отдал, а потом и вовсе прикончил.
А я… ксэхэт меня после этого прогнал, так бы и сгнил где-нибудь, если бы мне надел в Кольце от дальнего родича в наследство не остался. Много лет прошло уже, значит, а я по-прежнему один. Смотрю на девчушку какую, а перед глазами она, купца дочка, значит. Поэтому и не женюсь…
— Право нет слов, фаир Иммах. Я… я сочувствую вам и благодарю за рассказ, мне он, правда, очень помог.
— Сколько вам лет, фаир? — неожиданно спросил у орхэта мрачный рыцарь.
— Мне двадцать один, — удивлённо ответил тот.
— Мне было двадцать шесть, когда один сабельный взмах перечеркнул мою жизнь. Вы ещё молоды, фаир Шейрон, у вас ещё, значит, всё впереди, в отличие от меня. Но вот уже и граница, прощайте, желаю удачи.
— Вам тоже, фаир Иммах. Прощайте!
