Море пенилось и бурлило, словно чувствуя настроение молодого рыцаря и подражая ему. Чем ближе был родной дом, тем тревожнее становилось на душе у Шейрона. Вновь поднимала голову отвратная змея робости, путь и поражаемая раз за разом острым мечом воли. На фоне серого грозового неба отчётливо виднелась главная башня замка, шпилем вонзающаяся в небосклон.
— Фаир! — оглянувшись, Геррерт увидел бегущего оруженосца. Лицо юноши было бледным, под глазами залегли чёрные тени, словно бы он не спал пару суток. — Фаир, я не смог! Я ждал! Там, где условились. До темноты. Но она так и… я не знал, что делать, фаир! Вы не сказали, где она… Я спрашивал в храме, но ортум сказал, что не видел её. Я искал по округе, но, фаир… дом купца Уло покинут! Соседи сказали, что он уехал три дня назад с семьёй. Говорили, мол, дочку старого торгаша обесчестил кто-то из благородных. Местный лекарь говорил, что купец — дурак, и вместо того, чтобы бежать сломя голову, тому следовало бы отыскать осквернителя и стребовать денег, ведь, может, им теперь бастарда растить…
Оруженосец ещё долго что-то говорил, но Шейрон его уже не слушал, внутри него что-то оборвалось…
***
Снежный барс вышагивал по мраморным плитам, неспешно и с достоинством переставляя мягкие лапы. Рядом с хищником шёл укротитель, невысокий узкоглазый ловчий с выжженными на лице тайными знаками горцев-фарна. Взгляд барса настороженно скользил по заполнявшим залу людям. Ему ничего не говорили ни их богатые наряды, ни гербы, ни титулы. Зверь не привык видеть разом столько двуногих, ведь в зверинце за ним ухаживала всего пара ловчих, да иной раз заглядывали любопытствующие гости. Незнакомые шумы и запахи раздражали барса, но он чувствовал на загривке твёрдую руку укротителя, и это успокаивало. Они медленно продвигались сквозь густую разноцветную толпу, сопровождаемые торжественным боем барабанов.
Горец остановился, зверь тоже. Перед ними на могучем дубовом троне сидел худенький и бледный юноша, чьи лазоревые глаза светились от волнения. Почти два десятилетия снежных барсов не приводили в Великий Чертог. Теперь же пришёл черёд юного Амони принять отцовский меч и императорскую печать, а с ними титул архэта, но прежде древний обычай велел наследнику покорить волю хищника.
Столетия назад правители Амансара сами приручали ирбисов, объявляя их преданность примером для всех саррош. Однако те времена прошли, страна Барса стала архэтством империи, государи-аманрош — архэтами, а священные ритуалы — лишь данью прошлому. Нынче укрощением занимались горцы-фарна, издревле использовавшие этих хищников для охоты. А соискателю престола оставалось только показать мнимую власть над покорённым зверем.
Амони встал и барабаны смолкли. Казалось, зал затаил дыхание, боясь нарушить торжественность мгновения. Юноша заглянул в дымчато-серые глаза, но не увидел в них покорности, а может, просто не смог распознать её. Он неуверенно протянул руку, пальцы коснулись пепельной шерсти. Барс не пошевелился, подчиняясь неуловимому знаку ловчего. Ладонь наследника легла на голову зверя, и тот приучено поклонился, следом склонился и невозмутимый горец. По залу прокатился вздох восхищения, истинного ли? И Амони произнёс:
— Как зверь пред человеком, склонитесь предо мной! А я лишь перед императором склонюсь!
Вновь ударили барабаны. Взвыли рога, словно призывая на битву. Саррош один за другим преклонили колени, признавая верховенство архэта. Несколько мгновений прошли в торжественной оцепенелости, пока Амони не воздел руку, провозглашая клятву совершённой. Ленники вновь заняли места вдоль стен зала, а ловчий повёл прочь помахивающего пушистым хвостом зверя.
Настала очередь вручения знаков власти. Сначала к престолу подошёл старый рыцарь Доар Тоннат. Наставник не скрывал слёз, катившихся по изборождённому морщинами лицу. Когда-то он так же принимал клятву на мече у Лоэмара, и сейчас образ юного Амони слился в сознании фаира с памятью о его отце.
Поклонившись, Тоннат бережно передал наследнику замотанный в тончайшее руно Барсов Коготь. Хоть меч де Пьюсов и был уже испробован в Мирьехской битве, Амони всё равно охватил трепет, когда он отбросил ткань и клинок из кэмры вспыхнул синевой, поймав луч рассветного солнца. Будущий архэт губами коснулся Амнэжа, шепча заветные слова: «От барса к человеку, от отца к сыну, от прошлого к будущему. Да не прервётся нить, да не согнётся меч, да не осиротеет трон». Окончив клятву, наследник чуть дрогнувшей рукой вложил меч в пустующие ножны.
Вторым к престолу направился регент. Время его власти заканчивалось, но Этельдор не выглядел огорчённым. Злые языки твердили, что коварный норинец, словно паук оплёл Барсоград сетями, что всюду его соглядатаи, а сам он чарами одурманивает наследника, и что именно его эсэдо погубило блистательного архэта Лоэмара. Но все эти сплетни и наветы разрушались непоколебимой верностью чародея. Этельдор, живя в Амонии и по её законам, всё равно оставался норинцем, несущим на своих плечах бремя заботы о всех, кто лишён Ivey.
