— Эти слова — честь для меня, — на пухлых щеках перебежчика выступил румянец, — честь, которой я недостоин. Вейн, Керан, Ваал, Фаро — они сражались со жрецами Раукар лучше меня, и куда больше достойны славы. Мой подвиг — случайность, я просто оказался ближе всех к Костру.
— Но вы спасли Бессмертного.
— Мне повезло…
— Ну будет! — грозно выкрикнул Амони, но в глазах его плясал смех. — Такую скромность точно нельзя считать добродетелью. Я благодарен вам, вэттир, и хочу видеть вас при себе в Священном Походе. И никаких возражений!
Лейхте лишь обезоружено улыбнулся.
Следующим утром чародей Циро, облачённый в длиннополый нойэш, непривычно зелёного цвета, решил поприсутствовать на занятиях у фаира Доара Тонната.
Керан присел на скамью под берёзкой рядом с наставником, после чего протянул тому трубку и кисет с мелкорубленными листьями элинмы — дурманного растения.
— Угощайтесь, фаир, — сказал он, белозубо улыбаясь.
— Благодарю, вэттир. Откуда только узнали? — подивился фаир Доар.
— Мой друг Этельдор обмолвился, — непринуждённо соврал Циро, чтобы не признаваться, что попросту вскрыл мысли старика. — Ну что, ваши ученики готовы поставить свои умения против внутреннего взора шехэта Дорэана?
— Вполне! — кивнул Тоннат, и отдал приказ: — Сходитесь!
Элизий, по-прежнему в маске, стоял, не шелохнувшись, сжимая в каждой руке по затуплённому клинку. Амони и Гельри неуверенно подступали к нему с двух сторон.
— Бейтесь!
Как ни странно, первым удар нанёс Арнитен, вернее только попытался нанести, так как мгновением раньше Дорэан скользнул в сторону, оказавшись лицом к лицу с де Пьюсом. На архэта, только принявшего боевую стойку, обрушился вихрь сверкающих клинков.
Гельри, опомнившись после промаха, кинулся на помощь. И теперь уже Элизий отбивался сразу от двух противников, даже не поворачивая головы в их сторону. Быстро-быстро мелькали мечи в руках Дорэана, то восходя, то снова опускаясь, не позволяя нападавшим достать его.
Вскоре все трое оказались до такой степени измотаны боевой пляской, что фаиру Доару пришлось объявить поединок законченным.
— Я в восхищении, вэттир! Неужто каждый эдаким образом зреть может научиться?!
— При правильном подходе и с изрядной долей выдержки любой человек сможет овладеть искусством внутреннего взора, вот вы даже.
— Правда? И сколько мне бы потребовалось времени, чтобы научиться у вас, вэттир? — спросил Тоннат, выпуская из трубки благоуханный дымок.
— Около года, думаю, хотя, есть способ гораздо более быстрый и действенный, — заговорщицки шепнул Керан на ухо старику.
— И какой же? Что требуется?
— Да почти ничего, вам просто нужно избавиться от такой несуразной мелочи, как глаза.
— Нет, уж спасибо, — прокашлявшись, ответил фаир Доар. — От своих-то, я погляжу, вы не спешите избавляться!
— У меня случай особый.
— Повезло вам, вэттир! Ну а вы, энхэты, чего бездельничаете?! А ну берите мечи, становитесь к чучелам, по пятьдесят ударов с трёх основных положений будет достаточно. Приступайте! А мы пока с вэттиром Циро побеседуем.
— Боюсь, что подарил вам напрасную надежду, фаир. Мне нужно уезжать.
— Но куда? — удивился Тоннат, ведь чародей прибыл в Барсоград только вчера.
— В Мирьех.
***
Жорж де Клеви смотрел на давно погасшую свечу. Всё было кончено, и он знал это. Владетель проиграл уже тогда, когда поверил заманивающему в ловушку письму Шарля. Ту ночь де Клеви считал днём своей смерти, ведь в прошлом безвозвратно оставалось всё, что делало его человеком — богатство и власть. Проведённые в темнице дни превратили его в живой труп, который извлекли на свет только затем, чтобы огласить приговор.
Новый Лазурный Князь оказался милосердным. Сам Жорж повелел бы подвергнуть заговорщика чудовищным пыткам, а потом казнить на глазах у семьи, предварительно забрав в счёт казны всё имущество. Но Вьюрок пошёл по другому пути: шестеро изменников получили возможность под охраной вернуться в свои поместья, чтобы, приведя в порядок дела и простившись с родными, принять яд. Шесть влиятельнейших родов таким образом оставались обезглавлены, но не уходили в небытие. Цена измены — только одна жизнь и каждый второй тэльн из собранных в этом году налогов.
Жоржу не с кем было прощаться: жена его умерла, дети учились в империи. Роскошный дом в живописном уголке среди гор в последний раз растворил двери для поверженного энира. В последний раз он прошёл по пахнущим смолою половицам, в последний раз обмакнул в чернильницу перо.
Всё было кончено, но он не решался. Жорж знал, что не сможет сбежать, но сколько мог пытался отстрочить участь, с нелепым остервенением цепляясь за жизнь, в которой уже не видел смысла. Тело всегда было в нём сильнее духа.
