— Есть такой оборот, тоже, кстати говоря, условный. Всё дело в том, что джайхэт, вроде бы являясь союзником империи, на деле правит единовластно и принимает решения без советов из Эзера. Что бы альхарцы не говорили, и кем бы себя не мнили, они находятся куда в большей зависимости, чем Норин, от которого в изрядной степени зависит и само Алое Солнце.
— Ммм… благодарю за разъяснение. Теперь мне самому любопытно, что ты об этом думаешь, Лунц.
— На его месте я действовал бы так же, — признался наёмник, переставляя дощечки. — Он бессмертен, что даёт ему ни с чем не сравнимые возможности, к тому же весьма одарён, чтобы уберечь свою жизнь от посягательств, и достаточно умён, чтобы этой силой не злоупотреблять. Постепенное внутреннее развитие и ненавязчивое обозначение собственной незаменимости — вот он путь Норина. Отличный путь, к слову сказать!
— К помощи норинцев прибегают часто и охотно, в их верности не сомневаются, а альхарцы… О Светоносный, нам здесь приходится уговаривать их выполнить свой долг по отношению к императору!
— В-в-верн-ность — эт… энто н-наша г-гордос-сть, — осоловело пробормотал Стеврос, не выдержавший испытания кисленькой ольтрийской чибой. Неуклюже поднявшись с дивана, он неожиданно отчётливо выкрикнул норинский девиз «Ivey — Kaed!», после чего свалился под столик, на котором оставались две пустые и одна наполовину опорожнённая бутылка.
Кейнис только развёл руками, мол, чего возьмёшь с пьяницы. Дий, взглянув на довольно ухмыляющегося писаря, покачал головой, прекрасно зная о способности обберитов подавлять влияние всякого пойла.
Лунц помог ведуну перенести чародея в его спальню, и даже заботливо накрыл норинца одеялом. Вернувшись, он опять что-то коротко записал в серой книжице, и на этот раз Кейнис решил дать волю своему любопытству. Когда Дий, выиграв в ольбу, отправился к себе, а Лунц отлучился в уборную, посланник бесшумно раскрыл ветхий переплёт. Опасаясь быть уличённым, он прочёл лишь последнюю запись. На пожелтевшей от времени странице твёрдой рукой была выведена дата, а под ней…
«Никогда не пить с обберитами!»
После душных дворцовых залов Кейнису хотелось вздохнуть свежего воздуха, поэтому он, одетый в одни лишь штаны, устроился на подоконнике в отведённой ему спальне, с любопытством наблюдая за городом через приоткрытое круглое окно. Если в Деффе с заходом солнца зажигались лишь редкие факелы и масляные лампы фонарей, почти не скрывающие света луны и звёзд, то улицы Атор-Хотэ переливались тысячами зачарованных огней. Ярко светились купольные крыши домов, радуя всеми известными человеческому глазу цветами. В Альхаре ночь вовсе не была временем сна, здесь на крайнем юге Джаареса предпочитали переждать дневной зной, а ночью наслаждаться жизнью. Магия всех шести учений лишь облегчала этот обычай.
Кейнис смотрел на город с восхищением, но без зависти. Его сердце всё равно безраздельно принадлежало тому лесу в марке Кассавэнт, где он родился, вырос, познал ведовство. Умопомрачительная роскошь, которой окружали себя энфиты, даже немного пугала его, как и осознание того, что зиждилась она либо на рабских костях, либо на труде безмолвных киодов. Ему было любопытно, есть ли в Султанате заклинатели жизни, и что думают они об этом. Близки ли их взгляды к миропониманию обберитов или альхарская спесь заменила им души?
Даже норинцы, казавшиеся ему всегда слишком хитрыми и холодными, вызывали меньше вопросов. Северных чародеев он понимал, разделял их желание использовать чары на благо других. А как же иначе? Разве не для того человеку дан разум, чтобы он мог добиться равновесия в своей жизни, исключить из неё страдание? Путь к этому лежит через взаимовыручку, понимание чаяний других людей и мира вокруг. Жизнь обберитских общин строится на основе понимания законов жизни. Близко к этому и общество Норина, где мудрые чародеи правят теми, кто дара лишён, но не требуют с них больше посильного. Но вот в Альхаре…
Впрочем, кое-что в этой южной жестокой стране определённо нравилось. Кейнис не мог не возвращаться мыслями к султанскому Цветнику Магии. Ему, ставшему полузверем после неудачного колдовства, безумно не хватало женской ласки. В душе обберита кипела страсть к непознанному, а потому манящему. Он жаждал узнать главное таинство жизни, приводящее порой к появлению жизни новой.
Ведовство позволяло ему сдерживать порывы тела, успокаивал их и травяной напиток кьёр, но обберит не пил его уже давно, а против очарования наложниц султана не помогли бы никакие чары. Поэтому Кейнис предавался развратным мечтаниям, представляя то одну, то другую красавицу, а то и всех разом.
От грёз его отвлёк тихий звук колокольчика. В альхарских домах неприняты были двери, проход лишь завешивали непрозрачной тканью, дворец султана не был исключением. Колокольчик тренькнул снова. Кейнис подумал, что Лунц или Дий решили заглянуть к нему, поэтому не стал одеваться, оставшись в только в просторных штанах.
— Входите, — крикнул он, устраиваясь так, чтобы полночный гость не заметил возбуждения, вызванного жаркими мыслями.
