Силы, казалось, в одно мгновение покинули Кейниса, оставив его безвольно лежать. Фатейя поднялась, легла рядом. Женщина не спешила, позволяя юноше до конца прочувствовать в первый раз испытанное ощущение. Сладкая дрожь и онемение постепенно отступали, в голове снова появились мысли, но бессвязные и вялые. Тот звериный напор, с которым он предавался страсти, теперь казался совершенно невозможным. А ещё в самом сердце зародилось нечто необъятное и неизъяснимое, но рвущееся наружу.
— Ir deem eniur! — прошептал он слова любви на Языке Богов.
Фатэйя, рассмеявшись, вновь приложила палец к его губам, и повторила:
— Не нужно слов, я видела твой взгляд.
Когда зазвенел колокольчик, Дий не спал. Он сидел за столом, обуреваемый мрачными думами. Рядом стояла уже остывшая чашечка гави — бодрящего напитка из зёрен одноимённого растения, на взгляд посла, полная дрянь, если сравнивать с кьёром. Услышав радостный перезвон, Дий поднялся, и самолично откинул шёлковую занавесь. На пороге стояла одна из наложниц султана, худенькая длинноволосая милленка в одном лишь абэйле.
— Что ты здесь делаешь? — без удивления спросил у девушки Дий.
— Я дар твой, о посланник! Алима моё имя, султан мне повелел твои мечты исполнить, — тихо произнесла она слова, явно кем-то сочинённые за неё.
Посол вздохнул: от подарков альхарского владыки не отказываются, только вот что теперь с ней делать? И всё же Дий посторонился, пропуская гостью. Милленка впорхнула в спальню: лёгкая, изящная, прекрасная. Шохеец невольно залюбовался ею: молочная кожа, загадочный взгляд серо-голубых глаз, тонкое немного детское личико. А чудеснее всего волосы: тёмно-рыжие, переливающиеся в пламени свечей, бесконечной волной ниспадающие ниже ягодиц. Внутри у посланника что-то кольнуло, но преданность единственной значимой женщине оказалась сильнее искушения.
— Не стоит, — сказал он, заметив, что наложница потянулась белой ручкой к вороту абэйля. — Я благодарен султану, но его милостью не воспользуюсь. Я предпочитаю хранить верность жене.
Колдунья не выглядела ни обиженной, ни растерянной, кратко поклонившись, она проговорила:
— Как будет угодно, почтенный.
— Ты можешь лечь, — он указал на заправленную постель, — я разбужу утром, всё равно бессонница.
Милленка покачала головой. Дию даже было немного жаль её, такую совсем молоденькую, лет шестнадцати не больше.
— Не хочешь? Не беда, выпьем гави?
На этот раз девушка согласно и благодарно кивнула. На роль соблазнительности она не годилась совершенно, впрочем, цель этого жеста султана выяснилась быстро. Не успел посол, наполнить её чашку бурым напитком, как почувствовал нарастающее давление в голове. Юная колдунья пыталась грубо вломиться в его мысли.
— Прости, милая, — Дий обезоруживающе улыбнулся, — моя жена столь ревнива, что оберегает от посторонних даже мой разум.
Теперь на красивом лице наконец отразилась растерянность, милленка, явно, не ожидала отпора. А посла неожиданно посетила тревожная догадка: «Кейнис! Если и его тоже… Так он ведь всё и выложит! Помешать! Скорее…»
— Жди здесь, — приказал Дий, срываясь в коридор. Но уже через пару мгновений он понял, что безнадёжно опоздал, уж слишком красноречивыми были доносившиеся из спальни обберита звуки.
«Что ж, если сравнивать с игрой в ольбу, то у нас ничья, Улладжар».
— Мне кажется, что вы выбрали не самое лучшее место для деловых переговоров, — заметил Дий, по шею погружаясь в обжигающую розоватого цвета жидкость.
— Отнюдь, — ответил архимаг Ахмед, на чьей смуглой безволосой груди красовались несколько безобразных шрамов, — ни что так благотворно не влияет на разум и сознание, как горячие воды источника Рилья.
Наследник и посланник находились в одном из чудесных залов дворца, с многоцветным мозаичным полом и углублением, заполненным целительной розовой водой.
— Кстати, я удивлён, что вы, будучи столь искушены в тонкостях интриг, позволили себе вести весьма опасные разговоры. Вы разве не знаете, что стены тоже слышат? А также запоминают, и доносят Фаизу — главному отцовскому соглядатаю. Хотя, быть может, вы того и добивались?
— И я так понимаю, что на основе подслушанных разговоров вы собираетесь сделать некий многозначительный вывод, я прав?
— Совершенно! Рассуждения этого странного наёмника про Норин и навязывание незаменимости очень глубоко меня озадачили. Тщательно обдумав это, я понял, что он, в сущности, прав: мы в Альхаре слишком долго вертимся вокруг мысли о собственном особом предназначении, в то время как настоящая жизнь проходит мимо. Попытки Хусаинов, сначала к завоеваниям, а позже к обособлению, чуть не привели страну к краху. Но даже теперь в союзе с империей мы продолжаем вести себя так же, как и прежде.
Сын Азиза замолчал, зачерпнул воды и омыл лицо, после чего продолжил:
