– Неплохо брат устроился в столице, смотрю. Ему прямо можно позавидовать.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Жил в Штатах, не имел ни черта, а тут за пару месяцев свил уютное семейное гнездышко. Быстро.
– А ты перестань заглядываться на других и лучше займись своей жизнью.
– Да я и начал. Больше десяти лет назад. Не срослось, как говорится.
Снова эта его снисходительная улыбка!
Я сильнее сжимаю в руках вилку, с трудом подавив в себе порыв воткнуть ему ее прямехонько между глаз.
– Ему всегда все давалось легко. Будь то женщины или контракты.
– Может быть, потому что он добрее к людям и к миру, чем ты?
– А может, он просто фартожопый засранец? – вроде в шутку издает смешок Гордей, вот только такому обилию яда в словах могла бы позавидовать даже его дражайшая матушка, которая в этом дока!
Меня же неожиданно осеняет. Он до сих пор завидует старшему брату? Серьезно? Мне казалось, уж за три десятка лет братьям нечего делить! Выходит, я ошибалась? Но мы же не будем обсуждать это при Димке?
Кстати, о нем.
Сын уже косит подозрительный взгляд то на меня, то на Гордея. Приходится сгладить углы коротким смешком, мол, да, я оценила шутку, и заткнуть себе рот куском куриного филе, которое в подобном обществе ощущается во рту не вкуснее жженой резины.
– Значит, ты теперь будешь играть за питерский клуб? – интересуется Димка после обеда. Когда чай допит, горячее съедено и по всем законам вежливости нашему гостю пора и честь знать. Только где Гордей, а где честь? Смешно.
– Значит, так.
– Класс. Питер – Москва – извечное хоккейное противостояние. Ярослав здесь, а ты там. Будет прикольно за вами наблюдать.
– Да уж, да уж, – тянет Гордей, – соперничество уже у нас в крови.
Я хмыкаю:
– Сдается мне, в вашей братской паре соперничаешь только ты. Ярославу до тебя нет никакого дела, он выше этого. Строит свою жизнь без оглядки на твою. Что у тебя, я посмотрю, выходит скверно, – забираю у Димки тарелку, загружая в посудомоечную машину, чтобы просто чем-то занять свои глаза и руки.
– Мам, – упрекает меня сын. – Ну ты чего?
Я поджимаю губы. Меня несет. И я ничего не могу с этим поделать. Гордей для меня сейчас как красная тряпка для быка! Я же чувствую, что его появление не сулит нам ничего хорошего! Материнское сердце не обманешь.
– Ничего, Дима. Все нормально. Помоги мне убрать со стола.
– Я прям завидую, – хмыкает Гордей, поднимаясь на ноги.
– Чему же, позволь узнать?
– Такой щенячьей преданности моему брату. И где он только такую жену себе нашел?
– Там, где нашел, таких больше нет.
– Не сомневаюсь.
Упрямо схлестнувшись взглядами, мы замираем в паре шагов друг от друга. Неожиданно Гордей оказывается гораздо ближе, чем мне бы того хотелось. Настолько, что у меня щекочет в носу от аромата его парфюма. Сладкого и едкого. Приятного на первый взгляд и раздражающего, когда принюхаешься. Собственно, как и сам хозяин туалетной воды.
Я не знаю, о чем думает Ремизов-младший, я же смотрю на него и просто в голове не укладывается: какой я была молодой, глупой и наивной дурой, что повелась на такого самовлюбленного мерзавца! А он мерзавец. Безусловно. Эта червоточинка в каждом его взгляде, вздохе и улыбке. Неприятный тип. Ничего общего с Ярославом. Слава богу.
– Ладно, семейство, – отмирает первым Гордей, – спасибо за гостеприимство. Пожалуй, мне пора. Завтра утром ранний рейс. Нужно выспаться. Сами понимаете. Ава, проводишь?
– С удовольствием.
Провожу, выпровожу, выставлю и пошлю на все четыре стороны!
– Дима, рад был познакомиться.
– Взаимно.
Мужчины обмениваются рукопожатиями. Я сжимаю пальцы в замок, мысленно подгоняя Гордея до порога всеми известными мне проклятиями. Димка остается на кухне, сегодня его очередь убирать со стола.
В прихожей я не слишком вежливо сдергиваю с крючка пальто нашего гостя. Впихиваю его ему в руки, выталкивая за дверь, едва дождавшись, когда он обуется. А оказавшись в подъезде, плотно закрываю за нами дверь и со всего психу пихаю Гордея в грудь, заставляя отшатнуться на пару шагов назад:
– Какого черта ты творишь?! Что за фарс ты здесь устроил?!
– Не истери, фигуристочка. Ты же не хочешь, чтобы сын услышал.
– Я тебе не фигуристочка! Зачем ты приперся, Гордей? Выкладывай.
– Вот наконец-то пошел конструктив, – лыбится засранец, накидывая пальто и поправляя воротник-стойку.
– Говори! Какого хрена? Что тебе…
– Что мне нужно? – спрашивает, стряхивая невидимые пылинки со своего рукава. – Мое сердце жаждет справедливости, милая. Понимаешь?
– Нет, не понимаю. Хватит говорить загадками!
– Вот смотри. Дима чей сын? Правильно, мой. И я хочу, чтобы все об этом узнали.
– Ты… – опешив, пытаюсь подобрать слова культурней, – ты никак рехнулся?
– Или нет. Ты права, не хочу. Иметь ребенка весьма проблематично. Просто хочу, чтобы моему братцу жизнь медом не казалась, а то слишком сладко ему живется. Не находишь?
– Ты больной. Тебе лечиться надо, не находишь?
– Грубо, – цокает, – ай, как грубо.
– Лучше уйди сейчас и не нарывайся на еще большие грубости, Гордей. Я не шучу. Давай не будем портить наши отношения еще сильнее, чем уже есть…
