Тоже спит. Свернувшись калачиком на моей половине кровати. Головой на одной подушке, обнимая обеими руками вторую. Светлые длинные локоны разметались в беспорядке. На лице выражение полной безмятежности. Кажется, даже губы слегка улыбаются. Снится, наверное, что-то приятное. Такая маленькая и хрупкая, беззащитная совершенно, что в груди уже ноет не от отбитых ребер, а от мысли, что надо быть бездушным нелюдем, чтобы желать такую сломать.
Гордей – сволочь. Кем бы он мне ни приходился, редкостная сволочь.
Паника не до конца, но отступает. Я закрываю дверь и огибаю широкую кровать. Не раздеваясь, осторожно ложусь прямо на одеяло, в которое укуталась Птичка. Подтягиваю под голову декоративную подушку и, тихо шипя от боли, поворачиваюсь на бок. Обнимаю Аву поверх одеяла, утыкаясь носом в ее макушку.
Она начинает елозить в попытке устроиться удобней. Двигается своей попкой чуть ближе ко мне, а улегшись вплотную, затихает. Я сжимаю ее рукой чуть сильнее, насколько позволяет сегодня мое физическое состояние. С губ Птички слетает тихий вздох, больше похожий на стон. Сердечко начинает биться чаще, дает разгуляться фантазии на предмет того, что снится ей конкретно в этот момент. Но дофантазировать не успеваю и сам уплываю в сладкое забытье с убаюкивающей мыслью: наконец-то дома.
Пробуждение выходит тяжелым. Таким, когда ты долго балансируешь на грани, не понимая, чего тебе хочется больше: открыть глаза или снова провалиться в крепкое беспамятство. Веки свинцовые. Во всем теле прибивающая к месту тяжесть. Даже мизинцем шевелить лениво. Тело расслабленно. Тело в нирване. Тело хочет спать. А вот дыхание сбоит…
Потому что по губам ползут чьи-то пальчики, поглаживая и дразня. Ну как чьи-то? Одной проснувшейся пернатой прелести, пахнущей моим шампунем. Из чего делаю вывод, что в мое отсутствие Птичка не только мою кровать кощунственным образом захватила, но к территориальным потерям можно причислить и душ со всем сопутствующим. Женщины. Дай им волю – оставят без последних трусов. Хотя конкретно в этом случае я категорически за.
А пальчики Авы ползут дальше, продолжая вероломно вырывать меня из крепких объятий сна. Ноготком почесывает щетинистый подбородок. Линию скул подушечкой очерчивает и на кончик носа давит легонько. Шепчет тихо, по ощущениям, с соседней подушки:
– Я знаю, что ты проснулся.
– М-м… мгм… – мычу невнятно, – тебе показалось, – выдыхаю.
– Ты со мной разговариваешь.
– Я? – хриплю со сна. – Я не с тобой разговариваю.
– Тогда, может, ты «не мне» объяснишь, каким образом ты оказался этой ночью дома?
– Чудесным, возможно?
– Ох уж этот волшебный «Аэрофлот»! – фыркает моя пернатая прелесть.
Я открываю один глаз. Птичка лежит на соседней подушке, подперев голову ладошкой. С влажными после душа волосами и горящими румянцем щеками. Смотрит на меня своим пронзительным голубым взглядом, такая дурманящая, красивая и нежная, как физическое воплощение мифического выражения «доброе утро».
Я улыбаюсь и тяну ладонь, убирая прядь ей за ушко. Говорю интонационно значительно ниже, чем планировал:
– Шикарно смотришься в моей кровати. Привет, родная.
– Привет, Ярик.
– Сколько я проспал?
– Достаточно. Я приготовила обед, а Димка успел сходить в школу и уже на тренировке.
– Значит, мы одни? – подмигиваю.
Легкая улыбка трогает ее губы. Какая-то грустная и потерянная. Ава опускает взгляд и запускает ладошку мне под толстовку. Задирает ее и осторожно водит пальчиками по месту ушиба на ребрах, заставляя медленно умирать от разгорающегося в теле желания. На ее лице проносится целый калейдоскоп эмоций: от растерянности до сочувствия, когда она спрашивает:
– Как ты себя чувствуешь?
– Как, по-твоему, я могу себя чувствовать рядом с тобой? Потрясающе живым.
– Опять отшучиваешься?
– А ты опять мне не веришь, – не спрашиваю. Утверждаю.
Перехватываю ее ладошку и тяну на себя, зарываясь второй пятерней в ее волосах. Целую. Не напористо, как мечтал последние десять долгих дней, а мягко. Пробую ее губы на вкус, по новой изучая каждый заломчик и впадинку. Сначала пухлую нижнюю кусаю. Затем упрямую верхнюю. Целую медленно и неторопливо. Ласкаю своими губами ее, вздох за вздохом умирая и воскресая вновь от наслаждения просто быть рядом.
Ава подается и льнет всем телом. Отвечает на поцелуй. Закидывает ножку мне на бедро, и в один момент все меняется…
Губы Птички становятся настойчивее, а движения откровеннее. Она стягивает с меня толстовку и наваливается легонько на здоровый бок. Углубляет наш поцелуй. Обхватывает ладонями мои щеки и напирает с каким-то непонятным мне отчаянием, сквозящим в каждом ее вздохе и движении. Выдыхает мне в губы и снова целует на этот раз так, будто этот поцелуй буквально последний в ее жизни. В
– Ава, – выдыхаю, притормаживая ее напор. – Погоди…
