Я открываю рот, чтобы спросить, звонили ли тренеры родителям Вити, потому что очевидно, что разобраться в ситуации теперь можем только мы. Родители. Да только и пикнуть не успеваю, как дверь у меня за спиной открывается, и в кабинет врывается еще одна «истеричка». Такая же озабоченная мамашка, как и я. Бросается к своему сыну, громко причитая:
– Витя, сынок, что же ты!
Я вздрагиваю. Меня наотмашь бьет узнавание, пока мать Виктора продолжает кудахтать, подобно потревоженной курице в курятнике:
– Как ты? Куда ты лезешь? А вы? Вы куда смотрите? Тренеры, называется! А если бы его убили тут? Что тогда? Я это просто так не оставлю! Я сниму побои! Я требую, чтобы этих… этого…
Достаточно!
Я набираю в легкие побольше воздуха и оборачиваюсь, выдавливая с воздухом сквозь стиснутые зубы:
– Мой. Сын. Не. «Это».
Мы с мамой Виктора встречаемся взглядами. Она затыкается, а ее брови картинно едут вверх. Рыжая копна, перекачанные губы, острый взгляд – туалетная минетчица, положившая глаз на моего мужа.
Потрясающе!
Просто, мать его, потрясающе!
Вот теперь все встает на свои места.
– Ах, это вы? – с презрением кидает мать Виктора.
– Ах, это мы, – щурюсь, когда взгляд рыжеволосой перетекает на стоящего рядом со мной Ремизова.
Я поджимаю губы, от греха сжимая ладонями плечи сына. Просто чтобы не сорваться и не вцепиться в жиденькие рыжие волосенки стервы, проредив их еще больше. А хочется! Так сильно хочется, что я буквально ощущаю себя гребаным Халком. Для полноты картины осталось только позеленеть.
– Ма, ты чего? – слегка дергается мой ребенок, оглядываясь. – Больно давишь.
Я ослабляю хватку, сообразив, что впилась ногтями в Димкину толстовку.
– Прости, родной, – рычу, ощущая, как горят мои щеки под взглядами замерших мужчин.
Немая сцена затягивается. Да и по хрену! Я все еще не свожу взгляда с матери Виктора. Она отвечает мне тем же. Смешно, что я даже не знаю, как ее зовут. Курица – ей вполне подходит.
– Девушки, давайте сбавим обороты, – откашлявшись, говорит Трофим Сергеевич. – Парни, – обращается к мальчишкам, – давайте разбираться на месте. Решать этот конфликт сразу. При родителях. Ибо на льду вы мне нужны как команда.
– Нечего тут решать, – бурчит Димка.
– Мы уже все решили, – поддакивает ему Витя.
– Решили они, – фыркает Кирилл Александрович.
– Вы ведь понимаете, что я буду вынужден применить штрафные санкции к вам обоим, если вы сейчас же не расскажете, что стало причиной потасовки?
Парни молчат. В чем-чем, а в этом вопросе они солидарны.
– Правила для всех едины, и то, что вы оба лидеры команды, не дает мне права их менять.
Я прикусываю язык. Гением быть не надо, чтобы сложить два и два и понять, из-за чего случилась потасовка. Сын наверняка заступился за свою дуру-мать, про которую это не обремененное моральными принципами семейство говорило какие-то гадости. Больше причин, по которым Димка начал бы махать кулаками, нет. Ни одной!
Я понимаю и принимаю это с опустошающим спокойствием. Выдыхаю и почти успокаиваюсь. Правда, до тех пор, пока не начинает хлыстом подстегивать мысль, что в случившемся целиком и полностью виноват только один человек. И это я. Не ахти какое место и время для самоуничижения, но пора уже признать – с самого начала идея с фиктивным браком была дерьмовая! Самая дерьмовая за все мои тридцать с лишним лет. И всю последнюю неделю Вселенная мне без устали об этом напоминает. Это я втянула Димку в этот бардак. Это из-за меня ему наговорили гадостей. И подрался он тоже из-за меня. А теперь может и место в команде потерять. А за ним и мечту…
Я стискиваю челюсти и поднимаю глаза к потолку. Я не буду плакать. Не сейчас. Делаю глубокий вдох через нос. И выдох через рот. Сердце колотится в груди, как сбрендивший барабан. Бьет прямо по нервам. Слышу:
– Продолжаем молчать? По-хорошему не понимаем? Отлично. Значит, так, парни, если вы сейчас же не начнете говорить, то я вас обоих дисквалифицирую на ближайшие игры. Будете своими горящими задницами скамейки полировать до зеркального блеска, пока языки не развяжутся. Ну?
– Но я-то тут при чем?! – вспыхивает Виктор, покрываясь багровыми пятнами от возмущения, но тут же затыкается, очевидно, понимая, как жалко звучат его слова.
Димка сидит, как воды в рот набрав. Для меня его молчание как пощечина. Не расскажет он. Даже ценой дисквалификации – не расскажет. Мой упрямый мальчик. Чтобы меня не расстроить. Чтобы слабость свою не показать. Будет держать в себе до последнего.
Я поджимаю губы, которые начинают дрожать, и нервно растираю переносицу, когда слышу низкие вибрации ровного голоса Ремизова:
