Мерзкий осадок не оставлял Кисиля, когда он покинул покои короля. Название этому осадку граф знал, но вот испытывать такие чувства приходилось нечасто. Он не привык оглядываться на мнения и желания других людей. Вина и стыд, чувство собственного предательства, гуляли в душе забродившим вином, заставляя трясти головой и кусать губы в попытке отогнать этот кислый дурман. Как много раз Вик предупреждал, что игры с чувствами аукнутся ему.
Маг покорял и восхищал графа небрежно кружащей вокруг него силой, той беспечностью, с которой Риэль относился к имеющемуся у него могуществу. А еще Кисиля, словно магнитом, притягивало безразличие к власти.
Картину, заставлявшую сходить с ума холодное сердце графа, дополняли длинные белые волосы, голубые глаза, обрамленные длинными ресницами, и мелодичный, напевный голос.
Риэль так сильно отличался от привычных Кисилю аристократов, насквозь лживых и жадных. Отличался он и от младших мужей кальрадийской знати, охочих по большей части до тряпок и безделушек. Королевский маг был удивительным исключением из правил поведения местной элиты.
Улыбка Риэля всегда начиналась с левого уголка, растягивая губы в легкой ухмылке. И лишь позже подключался правый, выправляя гримасу в улыбку.
Кисиль брезгливо поджал губы. Он был сам противен себе в этих непонятных ему чувствах. И тому, что он сам потакает этому чувству, позволяя влечению разрастаться в организме, словно опухоли.
Риэля граф Глиссер нашел в кабинете герцога Литерского. Маг сидел, расслабленно откинувшись на спинку кресла. В руке Риэль держал бокал с красным вином.
- Пьете еще до обеда, господин маг?
- Граф Глиссер, - язвительно отозвался Риэль, не меняя положения, - какая неожиданная встреча.
Его губы едва шевелились, а эмоции Кисиль угадывал сам, позволяя воображению дорисовывать их к пустому однотонному голосу.
Кисиль опустился на колени перед магом. Обхватив его ноги руками, он прижался щекой к прохладной ткани шелковых брюк. Первый человек, перед которым гордый и независимый граф Глиссер преклонил колени, признавая власть над собой, оказался магом. Магом, который не стремится ни к власти, ни к богатству. Хотя мог бы получить и то, и другое даже не слишком себя напрягая.
- Господин маг, сварите мне забвение. Хочу не помнить, как чувственны Ваши губы. Хочу не знать, как нежны Ваши руки. Хочу заставить себя не думать о Вашем голосе, сводящем меня с ума. Заставьте меня, господин маг, не подчиняться моему к Вам влечению. Разреши мне так и не узнать, что значит любить. Любить тебя, Риэль.
Глава 26.
Тоненькие березки надрывно прогибаются, подчиняясь жестким порывам северного ветра. Худые деревца гнут ветви, склоняясь над траурно-черной беседкой. Сложные узоры, вырезанные на дереве, сплетаются друг с другом, тянутся к изваянию, стоящему у входа. Фигура, высеченная из мрамора, словно замерла на секунду перед тем, как шагнуть внутрь. И только волосы, неподвластные сердитому ветру, не дают забыть, что юноша никогда не шагнет с этого места.
Внутри беседки места хватает лишь для лавки, устроенной из двух досок и сундучка, запрятанного под эти сидения. А за беседкой тянутся одичавшие кусты роз. Когда-то давно они были ограждены железной оградкой, но без заботливой руки человека давно выползли за ее пределы. Измельчали бутоны, а истончившиеся стебли склонились к земле под собственной тяжестью.
Эддрик медленно шел к беседке, тяжело ступая по мягкой траве.
Его свадьба с Кисилем была отыграна за несколько дней до годовщины смерти бывшего супруга. Герцог не считал нужным переносить бракосочетание на другое число. Светлая память о Габи ничуть не мешала свершению политического брака. Но вот не почтить в этот день их особенное место Эддрик не мог.
Беседку заказывал сам Габи, ревностно следя за тем, чтоб мастер верно изобразил придуманный им лично узор. Березки и розы были тоже посажены по указанию Габриеля. И только точеная фигурка любимого была заказана Эддриком, уже после смерти супруга.
В сундучке хранился плед и закупоренный кувшин с вином. Они часто приходили сюда с Габи по вечерам, чтобы насладиться природой и одиночеством. Впрочем, со временем напитки во фляжке стали покрепче. Да и сам Эддрик являлся сюда реже.
Сначала вспоминать было больно: всплывало только самое ужасное. Вывернутое после падения с высоты тело мужа. Бледное, с закатившимися глазами и свернутой шеей. И ни единой капли крови. Да так, что казалось, что объявленная смерть - всего лишь досадное недоразумение.
И герцог бежал от этих воспоминаний. Бежал не только подальше от злополучной беседки, но и из самого поместья. Давил в себе воспоминания, заглушая их по большей части делами. Герцог приумножал состояние семьи.
А впрочем, от семьи тогда ничего не осталось.
Со временем боль притупилась, и вспоминалось все чаще то светлое, что между ними случалось. А теперь появилась семья. Немного странная семья, по меркам, привычным в их мире. Каждый из его супругов был сам достоин стать старшим. Ах, если бы в их стране старшинство оценивалось по достоинству, а не по праву рождения.
