Жак обнял её и стоя, наклонившись к ней, целовал её лоб, наполовину скрытый волосами. Она изнемогала от нежности, чувствуя силу обнимавших её рук. Она старалась сделаться маленькой и лёгкой, чтобы он мог… она сама не знала, что… поднять её, унести… Она горела желанием расспросить его о поездке, но не решалась. Мягким прикосновением лица он заставил её приподнять голову, и его губы, коснувшись щеки, овальной гладкой щеки, дошли до рта, который оставался закрытым, сжатым, но не отворачивался. Она немного задохнулась под этим настойчивым поцелуем и, чтобы перевести дух, отстранилась, просунув руку между его лицом и своим. Её лицо было поразительно спокойно, серьёзно. Никогда ещё она не казалась такой рассудительной, исполненной такого сознания ответственности за свои поступки, такой решительной. Осторожным движением он снова страстно привлёк её к себе. Она покорилась без робости, без сопротивления. Она не желала сейчас ничего на свете, кроме вот этого ощущения его объятий. Целомудренно обнявшись, щека к щеке, они уселись на низкой кровати у окна, напоминавшей узкий диван. Несколько минут они сидели неподвижно, молча.
— И всё ещё нет письма от мамы, — сказала она вполголоса.
— Да, правда… Ваша матушка…
На секунду она рассердилась на него за то, что он так мало разделял снедавшую её тревогу.
— Никаких известий?
— Открытка из Вены, написанная на вокзале в понедельник: «Доехала благополучно». И всё.
Женни получила эту открытку накануне, в среду утром. И с тех пор в смертельном беспокойстве тщетно поджидала почту: ни писем, ни телеграмм. Она терялась в догадках.
Он рассеянным взглядом окидывал эту незнакомую ему комнату, вид которой так сильно взволновал бы его несколькими днями раньше. Это была маленькая комнатушка, светлая и аккуратно прибранная, оклеенная обоями в белую и голубую полоску. Камин служил туалетом; щёточки слоновой кости, подушечка для булавок, несколько фотографий, воткнутых за рамку зеркала. На столе закрытый бювар из белой кожи. Всё было на своём месте, если не считать нескольких наспех сложенных газет.
Еле слышно он шепнул ей на ухо:
— Ваша комната… — Затем, видя, что она не отвечает, он неопределённо заметил: — Я, право, не думал, что ваша матушка задержится за границей.
— Вы её не знаете! Мама никогда не отказывается от того, что решила. И теперь, очутившись там, она захочет выполнить всё, что задумала… Но удастся ли ей? Как вы думаете? Не опасно ли сейчас находиться в Австрии? Как по-вашему, что может случиться? И, по крайней мере, разрешат ли ей вернуться, в случае если она задержится?
— Не знаю, — признался Жак.
— Что можно сделать? У меня нет даже её адреса… Чем объяснить это молчание? Я думаю, что если бы она выехала обратно, то дала бы мне телеграмму… Значит, она осталась в Вене и, разумеется, пишет мне; очевидно, письма пропадают в пути… — Она с тревогой указала на лежавшие на столе газеты: — Когда читаешь о том, что происходит, поневоле дрожишь от страха…
За этими газетами Женни добежала спозаранку, торопясь вернуться домой, чтобы не пропустить возвращения Жака. И всё утро она читала и перечитывала их, одержимая мыслью об опасности, нависшей над всеми дорогими ей существами: Жаком, матерью, Даниэлем.
— Даниэль тоже написал мне, — сказала она, поднимаясь.
Она вынула из бювара конверт и протянула его Жаку. Затем сама, словно преданный зверёк, села на прежнее место и снова прижалась к нему.
Даниэль не скрывал беспокойства, которое доставляла ему поездка г‑жи де Фонтанен. Он сожалел об участи Женни, одинокой в Париже среди всех этих волнений. Он советовал ей повидаться с Антуаном, с семьёй Эке. Он умолял её не тревожиться: всё может ещё уладиться. Но в постскриптуме он сообщал, что его часть наготове, что он предполагает выехать из Люневиля этой ночью и что, может быть, ему будет трудно присылать ей известия о себе в ближайшие дни.
Прислонив голову к груди Жака, подняв глаза, она смотрела, как он читает. Он сложил письмо, отдал ей его. И увидел, что она ждёт хоть слова надежды.
— Даниэль прав: всё может ещё уладиться… Если б только народы поняли… Если бы они решились действовать… Вот над чем надо работать до последней, до самой последней минуты.
Увлечённый одной неотступной мыслью, он кратко рассказал о манифестациях в Париже, в Берлине, в Брюсселе, о восторге, охватившем его при виде единодушного порыва масс, которые вопреки и наперекор всему кричали во всей Европе о своём стремлении к миру. И внезапно он устыдился, что находится здесь. Он подумал о работе своих товарищей, о собраниях, организованных в этот самый день в различных социалистических секциях, обо всём том, что предстояло проделать ему самому, — об этих деньгах, которые он должен был получить и как можно скорее передать в распоряжение партии… Он поднял голову и, продолжая гладить волосы девушки, сказал грустно и в то же время сурово:
— Я не могу оставаться с вами, Женни… Слишком многое призывает меня…
