— Успокойтесь, красавица… Это не значит, что всех нас сегодня же вечером поставят к стенке. Приказ выпущен на всякий случай. Они хотят, чтобы в тот день, когда им заблагорассудится убрать всех нас подальше и совершенно безнаказанно организовать резню, — чтобы в этот день им осталось только отдать распоряжение своим бригадам особого назначения… В предместьях уже работают шпики. Говорят, был обыск в «Драпо руж» и в «Лютт». Изакович чуть было не попался нынче утром во время уличной облавы в Пюто. Фюзе засадили в тюрьму; его обвиняют в том, что он автор «Окровавленных рук», — знаешь, воззвания против генерального штаба… Будет жарко, надо быть к этому готовыми, ребятки.
Они вошли в кафе. Жак усадил Женни в нижнем зале, где почти не было публики.
— Закусите с нами, — предложил Жак типографу.
— Нет. — Мурлан поднял руку, указывая на потолок. — Я на минутку загляну туда, узнаю, что слышно… Сколько глупостей, наверно, наговорили там сегодня, начиная с утра… До свиданья. — Он пожал руку Жака и ещё раз пробормотал: — Поверь мне, мальчуган, утекай отсюда!
Перед тем как уйти, он посмотрел на молодую пару с неожиданно доброй и дружеской улыбкой. Они услышали, как затряслась винтовая лесенка под его гулкими шагами.
— Где вы ночуете сегодня? — с тревогой спросила Женни. — Не в тех меблированных комнатах, адрес которых они вчера записали?
— Ну, — сказал он небрежно, — я не уверен даже, что они оказали мне честь занести моё имя в чёрные списки… Впрочем, не беспокойтесь, я и сам не намерен появляться у Льебара, — добавил он, видя её тревожный взгляд. — Мой саквояж я оставил сегодня утром у Мурлана. Что же касается документов, которые могли бы меня скомпрометировать, то они в пачке, оставленной у вас.
— Да, — сказала она, глядя на него. — У нас дома вы ничем не рискуете.
Он не садился. Он заказал чай, но у него не хватило терпения дождаться, пока его подадут Женни.
— Вам удобно здесь?… Я иду в «Юма»… Не уходите отсюда.
— Вы вернётесь? — спросила она прерывающимся голосом. Её вдруг охватил страх. Она опустила глаза, чтобы он не заметил её смятения. И почувствовала, что рука Жака опустилась на её руку. Этот немой упрёк заставил её покраснеть. — Я пошутила… Идите! Не беспокойтесь обо мне…
Оставшись одна, она выпила несколько глотков принесённого ей чая — горькой жидкости, пахнувшей ромашкой. Затем, отодвинув чашку, облокотилась на прохладный мрамор.
Через широко распахнутое окно вливался вместе с уличным шумом ослепительный свет, от которого сверкали зеркала, стеклянные этажерки, медные перекладины, красное дерево конторки. Среди всех этих отблесков содержатель кафе прополаскивал графины; вода лилась, напоминая журчанье ручейка. На столах валялись газеты. Женни смотрела по сторонам, не думая ни о чём определённом. Время шло. Навязчивые ребяческие представления, мрачные мысли, внезапные страхи бродили, словно призраки, в её утомлённом мозгу. Она пыталась сосредоточить своё внимание на серой кошке, свернувшейся в клубок на скамеечке рядом с ней. Спала ли эта кошка? Глаза её были закрыты, но уши двигались. У неё был такой вид, словно она насильно заставляет себя спать. Может быть, и она тоже была подвержена действию этой смутной, носившейся в воздухе тревоги? Кончики её изогнутых лапок замерли в сладостной неподвижности, которая, однако, казалась притворной. Спала ли она? Или только делала вид, что спит? Кого она хотела обмануть? Может быть, самое себя?… Смеркалось. Время от времени мужчины в рабочей одежде входили, обменивались с содержателем кафе взглядами соучастников, проходили через зал и взбирались наверх, на антресоли. Когда они открывали дверь, волна шума, отголосков спора на минуту смешивалась с уличным гулом.
— Вот и я!
Женни вздрогнула: она не заметила, как вошёл Жак.
Он сел рядом с ней. Лоб его был покрыт крупными каплями пота. Резко тряхнув головой, он откинул прядь волос и вытер лицо.
