Два такси и несколько лимузинов с правительственными флажками один за другим прошли сквозь оцепление. Распоряжавшийся охраной лейтенант отдавал честь лицам, выходившим из машин, и они немедленно исчезали в кафе, дверь которого тотчас же снова захлопывалась за ними. Люди осведомлённые сообщали: «Префект полиции… Доктор Поль… Префект департамента Сены… Прокурор республики…»
Наконец из улицы Виктуар выехала санитарная карета, запряжённая маленькой лошадкой, бежавшей мелкой рысцой; колокольчик её звенел не переставая. Стало немного тише. Полицейские остановили карету у входа в «Круассан». Четыре санитара выпрыгнули оттуда на мостовую и вошли в ресторан, оставив заднюю дверцу широко раскрытой.
Прошло десять минут.
Возбуждённая толпа топталась на месте. «Какого чёрта они возятся там так долго?» — «Надо же проделать всё, что полагается, иначе нельзя!»
Внезапно Жак почувствовал, что пальцы Женни судорожно впились в его рукав. Обе половинки двери ресторана распахнулись. Все затихли. На тротуар вышел Альбер. Все увидели внутренность кафе, освещённую ярко, как часовня, и кишевшую чёрными фигурами полицейских. Они расступились и выстроились в ряд, пропуская носилки. Носилки были покрыты скатертью. Их несли четверо мужчин с обнажёнными головами. Жак узнал знакомые фигуры: Ренодель, Лонге, Компер-Морель, Тео Бретен.
Все стоявшие на площади немедленно обнажили головы. Робкий возглас: «Смерть убийце!» — раздался из окон одного дома и замер во мраке.
Медленно, среди тишины, в которой отчётливо раздавался стук шагов, белые носилки проплыли через порог, пересекли тротуар, покачались несколько секунд и внезапно исчезли в глубине кареты. Двое мужчин тотчас же последовали за ними. Полицейский сел рядом с кучером. Затем раздался отчётливый стук захлопнувшейся дверцы. И когда лошадь тронулась с места, а карета, окружённая группой полицейских-самокатчиков, позвякивая, направилась в сторону Биржи, внезапный глухой взволнованный гул покрыл тонкий звон колокольчика и, поднявшись отовсюду разом, вырвался наконец из сотни стеснённых сердец: «Да здравствует Жорес!… Да здравствует Жорес!… Да здравствует Жорес!…»
— Попытаемся теперь добраться до «Юма», — проговорил Жак.
Но толпа вокруг них словно приросла к месту. Все глаза оставались прикованными к тайне этого тёмного фасада, охраняемого полицией.
— Жорес умер… — прошептал Жак. И, помолчав, он повторил: — Жорес умер… Я не могу этому поверить… Главное — не могу представить себе, не могу взвесить все последствия…
Постепенно плотные ряды раздвинулись; теперь можно было двинуться в путь.
— Идёмте.
Как дойти до улицы Круассан? О том, чтобы пробиться сквозь кордон, охранявший перекрёсток, или пройти до Больших бульваров через улицу Монмартр, не могло быть и речи.
— Обойдём кругом, — сказал Жак. — Пройдём улицей Фейдо и переулком Вивьен!
Они вышли из переулка и хотели было выбраться из давки бульвара Монмартр, как вдруг непреодолимый напор толпы закружил их, увлёк за собой.
Они попали в самую гущу манифестации: колонна молодых патриотов, потрясавших флагами и оравших «Марсельезу», хлынула с бульвара Пуассоньер потоком, который заливал улицу во всю ширину и отбрасывал назад всё, что находилось на его пути.
— Долой Германию!… Смерть кайзеру!… На Берлин!…
Женни, унесённая толпой, почувствовала, что теряет равновесие. Ей показалось, что сейчас её оторвут от Жака, растопчут. Она вскрикнула от ужаса. Но он обнял её за талию и крепко прижал к себе. Ему удалось внести, втолкнуть её в нишу каких-то ворот, которые были закрыты. Ослеплённая пылью, поднявшейся от топота этого стада, оглушённая пронзительными криками и пением, в ужасе от этих ревущих глоток, безумных глаз, страшных лиц, она вдруг заметила почти рядом с собой медную ручку. Собрав остаток сил, она рванулась, протянула руку и уцепилась за эту ручку, показавшуюся ей спасением. Наконец-то! Ещё немного — и она бы лишилась сознания. Она закрыла глаза, но её пальцы не переставали судорожно сжимать медную ручку. Она слышала у самого уха прерывающийся голос Жака, повторявший:
— Держитесь крепче… Не бойтесь… Я здесь…
Прошло несколько минут. Наконец ей показалось, что шум удаляется. Она открыла глаза и увидела Жака, он улыбался. Человеческий поток всё ещё плыл мимо них, но не так быстро, отдельными волнами, без криков: скорее любопытные, чем манифестанты. Женни всё ещё дрожала всем телом и не могла отдышаться.
— Успокойтесь, — прошептал Жак. — Видите, это кончилось…
Она провела рукой по лбу, поправила шляпу и заметила, что её вуаль разорвана. «Что я скажу маме?» — подумала она, словно в каком-то полусне.
— Попробуем выбраться отсюда, — сказал Жак. — Но можете ли вы идти?
