— Хорошая, очень хорошая новость во всём этом хаосе! — сказал он вполголоса. — Нам передали по телефону сообщение, полученное через Брюссель от германских социал-демократов. Они не отказываются от борьбы, наоборот! Жорес прав: эти люди — наши братья, они не струсят! Они переживают там те же тревоги, что и мы. И они более чем когда-либо хотят сохранить связь, чтобы иметь возможность действовать сообща. Но так как в Германии осадное положение, сношения между ними и нами будут очень затруднены. И вот они посылают к нам через Бельгию делегата, Германа Мюллера, который должен приехать завтра и, как видно, облечён широкими полномочиями. Все думают, что он едет договариваться с французскими социалистами относительно немедленного и широкого выступления против сил войны. Понимаете? В «Юма» все надежды сосредоточились сейчас на этом неожиданном посланце, на этой решающей завтрашней встрече Мюллера и Жореса — встрече двух пролетариатов… И, конечно, они выработают вместе окончательные решения! По мнению Стефани, речь идёт сейчас о том, чтобы организовать наконец в обеих странах широкое выступление рабочего класса — не меньше. Давно пора! Но никогда не поздно. Всеобщая забастовка может ещё спасти всё!
Он говорил быстро, отрывисто, невольно заражая лихорадочностью своего тона.
— Патрон решил опубликовать завтра грозную статью… Нечто вроде «Я обвиняю» Золя…
По неопределённо-вопросительному взгляду Женни он увидел, что это сравнение, — которое, впрочем, принадлежало не ему, а Пажесу, секретарю Галло, — не вызвало в её уме никакого отчётливого представления, и в течение нескольких секунд он с жестокой ясностью ощущал всё, что ещё разделяло их.
— Вы только что говорили с Жоресом? — спросила она наивно.
— Нет, сегодня не говорил. Но я стоял на лестнице с Пажесом в тот самый момент, когда Жорес выходил из редакции. Он, как всегда, был окружён группой друзей. Я слышал, как он сказал им: «Всё это я вставлю в мою завтрашнюю статью, вот увидите! Я разоблачу всех виновных! На этот раз я хочу сказать всё, что знаю!» И, честное слово, мне кажется, он смеялся, этот изумительный человек! Да, он смеялся! У него особенный смех, смех добродушного великана, бодрящий… Затем он сказал: «Но прежде всего идёмте обедать. В ближайший ресторан, согласны? К Альберу».
Она молчала, устремив на Жака внимательный взгляд.
— Вам интересно было бы взглянуть на него вблизи? — спросил он. — Пойдёмте в «Круассан», закусим. Я покажу вам Жореса… Я голоден. Имеем же право пообедать и мы с вами!
Было около десяти часов. Большинство завсегдатаев уже ушло из ресторана. Жак и Женни заняли столик справа, где было мало народу.
Жорес и его друзья сидели слева от входа, параллельно улице Монмартр, за длинным столом, составленным из нескольких маленьких.
— Вы видите его? — спросил Жак. — На скамейке, вон там, посередине, спиной к окну. Посмотрите, он повернулся и говорит с Альбером, содержателем ресторана.
— У него не такой уж встревоженный вид, — прошептала Женни с удивлением, восхитившим Жака; он взял её за локоть и ласково сжал его. — А остальных вы тоже знаете?
— Да. Направо от Жореса сидит Филипп Ландриё. Толстяк налево — это Ренодель. Напротив Реноделя — Дюбрейль[164]. Рядом с Дюбрейлем — Жан Лонге[165].
— А женщина?
— Это, кажется, госпожа Пуассон, жена того субъекта, что сидит напротив Ландриё. Рядом с ней — Амедей Дюнуа[166]. Напротив братья Рену. А вон тот, который только что вошёл и стоит около стола, — друг Мигеля Альмерейды[167], сотрудник «Боннэ руж»… Я забыл, как его…
Короткий треск — словно где-то лопнула шина — прервал его слова; за ним почти немедленно вторично раздался тот же звук и звон разбитого стекла. Вдребезги разлетелось зеркало на внутренней стене зала.
Секунда оцепенения, затем оглушительный рёв. Весь зал, вскочив с мест, обернулся в сторону разбитого зеркала. «Стреляли в зеркало!» — «Кто?» — «Где?» — «С улицы!» Два официанта бросились к дверям и выбежали на улицу, откуда неслись крики.
Жак инстинктивно встал и, вытянув руку, чтобы защитить Женни, искал глазами Жореса. На секунду он увидел его. Вокруг патрона стояли его друзья; он один, очень спокойный, остался сидеть на месте. Жак увидел, как он медленно нагнулся, словно искал что-то на полу. Потом Жак перестал его видеть.
В эту минуту мимо столика, где сидел Жак, пробежала г‑жа Альбер, жена содержателя кафе, с криком:
— Кто-то стрелял в господина Жореса!
— Побудьте здесь, — шепнул Жак, положив руку на плечо Женни и вынуждая её снова сесть.
Он устремился к столу Жореса, откуда слышались взволнованные голоса: «Доктора, скорее!», «Полицию!». Толпа жестикулировавших людей кольцом оцепила друзей Жореса и не давала подойти ближе. Жак локтями проложил себе путь, обошёл вокруг стола и пробрался наконец в угол зала. Наполовину скрытое спиной наклонившегося Реноделя, на обитой клеёнкой скамье лежало тело. Ренодель выпрямился и бросил на стол красную от крови салфетку. Жак увидел лицо Жореса: лоб, бороду, полуоткрытый рот. Как видно, он потерял сознание. Он был бледен, глаза его были закрыты.
