Семья Тибо. Том 2 полностью

Номер «Юманите» появился как обычно. Окаймлённый широкой чёрной полосой, он был полон подробностей об убийстве. Жак удивился, прочитав в нём трогательное послание г‑на Пуанкаре к вдове Жореса: «В час, когда национальное единение необходимо более чем когда бы то ни было, я считаю своим долгом выразить вам…» Жак знал, что жена Жореса в отъезде и что друзья решили не делать никаких приготовлений к похоронам до её возвращения. Письмо, следовательно, было срочно опубликовано в печати самим Пуанкаре. С какой же целью?

Громкое воззвание от имени совета министров, подписанное Вивиани, заботливо разъясняло, что Жорес «в эти трудные дни поддерживал своим авторитетом патриотическую деятельность правительства», Заключительный параграф звучал скрытой угрозой: «В момент серьёзных затруднений, переживаемых родиной, правительство, рассчитывая на патриотизм рабочего класса и всего населения, надеется, что оно сохранит спокойствие и не станет увеличивать общественное возбуждение агитацией, которая могла бы вызвать беспорядок в столице». Как видно, правительство опасалось волнений… Какой-то хроникёр рассказывал, что министр внутренних дел Мальви, узнав в совете министров об убийстве, спешно покинул Елисейский дворец и поехал в своё министерство, чтобы поддерживать связь с полицейской префектурой.

Впрочем, все газеты с единодушием, изобличавшим наличие определённой директивы, настаивали на необходимости объединения и, пользуясь убийством, наперебой прославляли «пример», который «великий республиканец» дал перед смертью «своей партии», одобряли правительство за то, что, «предвидя возможность самых страшных событий, оно приняло необходимые меры предосторожности». Читая все эти рассуждения, можно было подумать, что этот только что замолчавший голос никогда не произносил ни единого слова, которое бы не было направлено на поддержку националистической политики Франции.

Манёвр был тонкий и коварный. Противника раздавили, и теперь верхом ловкости было искусно завладеть трупом, превратить его в символ преданности правительству, использовать как оружие, и именно как оружие против обезглавленного социализма. «Неужели они дойдут до того, чтобы устроить ему торжественные официальные похороны?» — с отвращением спрашивал себя Жак.

Все эти намокшие от пара газеты он скатал в ком и, с яростью отшвырнув его подальше от себя, погрузился в тёплую воду ванны.

«Смотреть событиям в лицо!» — решил он.

Армия «социал-патриотов» росла с такой быстротой, что борьба представлялась теперь невозможной. Журналисты, преподаватели, писатели, учёные, интеллигенция — все наперебой отрекались от независимой критики, чтобы проповедовать новый крестовый поход, подогревать наследственную ненависть к врагу, восхвалять пассивное повиновение, подготовлять бессмысленное жертвоприношение. Даже в левых газетах самая верхушка народных вожаков, те самые, кто вчера ещё с высоты своего авторитета заявлял, что чудовищный конфликт европейских государств только перенесёт классовую борьбу на международную арену и явится крайним выражением инстинктов собственничества, наживы и конкуренции, — сегодня все они были, видимо, готовы использовать своё влияние в интересах правительства. Правда, некоторые из них стыдливо лепетали ещё какие-то извинения: «Увы, наша мечта была слишком прекрасна…» Но все капитулировали, все оправдывали национальную оборону и уже побуждали веривших им рабочих отбросить всякие колебания и присоединиться к делу смерти. Их коллективная измена внезапно освободила поле действия для всяких лживых патриотических россказней и грозила окончательно парализовать в неуверенных сердцах народных масс тот слабый порыв к бунту, который до сих пор был в глазах Жака единственной надеждой на то, чтобы спасти мир.