В апреле меня снова вызвала к себе Маулина и повела в секретный отдел, оставив один на один с секретаршей. Та вынула из ящика стола бумагу и зачитала мне. Это был ответ на мое имя из МВД Архангельска: мне напоминали о том, что я являюсь советской гражданкой, и, до тех пор пока я не получу разрешения вернуться во Францию, мне запрещены какие-либо контакты с французским посольством. Я не возражала, понимая, что должна вести себя осторожно и сохранять спокойствие.
Вернувшись домой, я обнаружила в почтовом ящике письмо от Анны Тарачевой, моей подруги по 4-му лагпункту. После выхода из лагеря я отправила из Кирова ее заявление о пересмотре дела. Анна написала мне, что к ней приезжал ее бывший следователь, чтобы собрать дополнительные сведения для пересмотра дела. Анне, крымской гречанке, было тридцать пять лет, и она была очень привлекательной. К началу войны она работала бухгалтером в Тифлисе. В 1941 году она попала в плен к немцам и, прекрасно зная немецкий язык, получила работу диктора в театре. После войны она возвратилась Тифлис и вернулась к своей работе. Но в 1947 году ее приговорили как врага народа к двадцати пяти годам лагерей и десяти годам ссылки. У Анны в Вятлаге родилась дочка Ирочка, которую в трехлетнем возрасте отправили в детский дом. Несчастная женщина была в отчаянии. Она просила меня найти для ребенка куклу, говорящую слово «мама», чтобы малышка ее не забыла.
17 апреля я получила, впервые за семнадцать лет, письмо из Франции. Жанна писала, что все члены нашей семьи живы, за исключением матери, умершей в 1937 году. Сестра прислала мне все необходимые бумаги и обещала в ближайшее время выслать фотографии. Теперь нужно было найти нотариального переводчика, но в Молотовске такого не было, и мне пришлось ехать в Архангельск, где я узнала, что документы подобного рода могут перевести только в Москве, в Министерстве иностранных дел. Мне ничего не оставалось, как отправить туда мои документы, что я и сделала 29 апреля.
Первого мая был выходной день, и по случаю праздника каждому из нас выдали по три кило муки, кило сахара, пол-литра масла, фунт свежего мяса и мороженую треску. Можно было достать и сливочное масло, но по шестьдесят рублей за килограмм. Чтобы все это купить, нужно было отмечаться в очереди три дня, магазины работали до полуночи. Повсюду слышалась ругань баб и мужиков, боявшихся, что им не достанется водки.
Найти куклу, произносящую слово «мама», в Молотовске оказалось невозможно, поэтому я послала деньги Любе, чтобы та поискала эту игрушку в Москве.
Я получила от Жанны фотографии нашей семьи, и из того, что она мне писала, я поняла, что жизнь во Франции не сильно изменилась с момента моего отъезда; а еще я поняла, что в мире не знают, как живут в России. Из Москвы вернули мои документы: оказывается, сперва они должны быть заверены иностранными властями и только потом переведены. Теперь мне нужно было послать бумаги обратно в Министерство иностранных дел с просьбой переправить их во Францию для нотариального заверения.
Несмотря на предупреждение МВД, я написала письмо во французское посольство с просьбой выслать мне бланк заявки на репатриацию – теперь, когда моя сестра Жанна знала о моем желании вернуться, я находилась в меньшей опасности. Я предполагала, что если вновь исчезну, то моя семья потребует провести расследование.
В июне газеты и радио только и говорили о предстоящем визите в СССР президента Неру[165]. Но его, разумеется, не пустят в Прибалтику, девяносто процентов населения которой подверглось депортации[166].
Ему не покажут и поволжских немцев, которых с 1941 года отправили в бескрайние леса Архангельской области, изолировав от всего мира.
Срок действия моего паспорта истекал через несколько дней – надо было подумать о том, чтобы его продлить. Маулиной не было, а ее заместитель заявил:
– Полагаю, вам не имеет смысла получать бессрочный паспорт, так как вы готовитесь к скорому отъезду во Францию. Полгода вполне достаточно.
Я готова была его расцеловать.
Выйдя из кабинета, я столкнулась с Мартыновым, бывшим начальником Молотовского управления МВД, в гражданском костюме с иголочки. Увидев меня, он улыбнулся, поздоровался и взял меня под руку:
– Пойдемте, Сенторенс, я вам представлю своего преемника.
Поднимаясь на второй этаж, Мартынов заметил:
– Я знаю, что вы хотите вернуться во Францию, но предупреждаю вас еще раз: соблюдайте правила. Вообще-то я не понимаю, почему вы так стремитесь вернуться к себе на родину, где свирепствует ужасная безработица! А здесь у вас есть работа, и никто вас больше не побеспокоит. Вы же понимаете, что я имею в виду, не так ли?
Я лишь улыбнулась в ответ: я слишком хорошо знала этого человека.
