По правде говоря, в сельхозе охрана была практически не нужна: большинство заключенных были с небольшими сроками и имели пропуска, позволявшие передвигаться по острову без охраны. Более того, работники хозяйства считались государственными служащими, поэтому им было позволено жить отдельно от уголовников. Только один «политический» ветеринар был вынужден жить в бараке вместе с ними. На время больших полевых работ сюда, в качестве подкрепления, пригоняли из 2-го лаготделения заключенных, которые трудились здесь до осени, а потом возвращались в свой лагерь. Состояние их здоровья, подорванного пеллагрой и цингой, было весьма плачевным. Иногда они находили полугнилые картофелины от прошлогоднего урожая, мыли их и ели, посыпая солью. Работая в лесу, они собирали и тут же поедали грибы, почти у всех вызывавшие рвоту. Мне приходилось делать им промывание желудка. Но я не могла дать этим работникам освобождение от работы, так как у них была нормальная температура. Эти бедолаги с опухшими ногами и деформированными связками испытывали невероятную физическую слабость. Неудивительно, что они падали от истощения, ежедневно проходя двенадцать километров, чтобы добраться до места работы – болота, куда их отправляли косить и собирать густую траву. Собранную траву они относили на опушку леса и складывали для просушки. Мучительно страдая от пеллагры, эти несчастные работали часами, стоя по колено в воде и питаясь одной лишь урезанной лагерной пайкой. Я сочувствовала страданиям этих людей, но тем не менее была вынуждена выполнять распоряжения начальства и отказывать им в освобождении от работы. Я плакала от стыда и отчаяния, но они, видя мое положение, задыхающимся голосом говорили мне:
– Ничего, детка… Сегодня я еще постараюсь выдюжить…
Потрясенная, я наблюдала за тем, как они уходили от меня, еле держась на ногах. Я чувствовала себя причастной к преступлению, совершаемому советской властью, для которой человек не существует, никогда не существовал и никогда не будет существовать. Женщин – а их в лагере большинство – мне было жальче всех. Отправлять их на работу в воде в период месячных было самым настоящим и отвратительным преступлением, но НКВД, очевидно, игнорировал физиологическую слабость женского организма или же полагал, что такие мелочи не играют большой роли для будущего СССР. Однако я настаивала на том, чтобы начальник лагеря Пономаренко оставил в моем распоряжении несколько легких видов работ, например в теплицах, куда я могла бы определять пациентов послабее. Но все эти привилегированные места сохранялись за несколькими женщинами. Лагерное начальство считало их более достойными, и спорить по этому вопросу было бесполезно.
Настроенная на борьбу, я попросила Стрепкова обратиться к лагерному начальству с просьбой увеличить рацион заключенных, особенно во время работ на болотах. Кроме того, я умолила его, чтобы он попросил опера дать мне пропуск для свободного передвижения по острову. Я хотела знать, какие работы поручают больным зэкам, находящимся на моем попечении. Стрепков сказал мне, что опер Диругов, услышав о моих просьбах, попросил передать, что если мне не нравится мое нынешнее положение, то он с удовольствием вернет меня обратно в лагерь, и посоветовал больше не досаждать идиотскими просьбами.
Однажды в июле 1944 года меня разбудили посреди ночи: Пономаренко приказал незамедлительно устроить проверку в бараке для заключенных по случаю приезда Львова и Диругова. Проверка прошла без происшествий, заключенные делали вид, что спят, несмотря на то что оба начальника устроили страшный шум, чтобы на них обратили внимание. Львов и Диругов стали регулярно приезжать по субботам на утиную охоту на побережье Белого моря. После охоты они отправлялись в рыбачий домик кушать уху под водочку.
У меня было очень много работы, но даже она не помогала мне заглушить ужасную тоску, и каждое утро я отмечала крестиком прошедший день. Мне доставляло удовольствие раз в неделю считать, сколько месяцев, недель, дней и часов мне осталось до выхода на свободу. Еще четырнадцать месяцев…
