В августе администрация Ягринлага посчитала, что наш сельхоз не приносит ожидаемой пользы. Зная об этом, Пономаренко стал тщательно за мной следить, упрекая в излишней жалости, когда я освобождала заключенных от работы. Однажды утром, войдя в свой кабинет, где меня ждали больные, я увидела там толпу вольнонаемных врачей, которые попросили показать им журнал освобождения от работы. Вслед за ними вошел Пономаренко и посоветовал проверить по регистрационному журналу тех, кого я только что освободила от работы: троих мужчин и трех женщин. Врачи честно отнеслись к своим обязанностям и не только одобрили мою инициативу, но и решили госпитализировать еще двадцать пять заключенных. Все это вызвало большое неудовольствие Пономаренко, по требованию которого и была устроена проверка. Чтобы снять с себя ответственность, он сообщил оперу, что если сельхоз не будет выдавать ожидаемые показатели, то виной тому будет зэчка Сенторенс, за деньги освобождающая заключенных от работы.
Начальник лагеря Пономаренко – один из самых ничтожных людей, какие мне когда-либо встречались в советских лагерях. Ему было около пятидесяти, и, несмотря на тучность, он выглядел еще неплохо. В Ягринлаге он в свое время сам отсидел пять лет по уголовной статье. Когда он вышел из заключения, руководство НКВД тут же взяло его к себе на службу. На первый взгляд Пономаренко даже вызывал симпатию. Довольно образованного, его можно было даже принять за интеллигента, но это был абсолютно аморальный тип, безжалостно относившийся к своим бывшим солагерникам. Я вспоминаю, например, как однажды, когда я обратила его внимание на ужасное физическое состояние заключенных, он цинично напомнил, что мне не стоит забывать, где я нахожусь и что эти люди являются врагами советской власти. Он готовил себе вкусные блюда, обкрадывая больных пеллагрой и урезая и без того скудный паек заключенных.
В 1942 году Пономаренко, в то время возглавлявший КВЧ, присвоил себе целую партию картофеля. Тогда начальство закрыло на это глаза, так как дорожило столь ценным кадром, но после приезда врачей стало ясно, что противодействие начальника лагеря моей работе привело к тому, что сельхоз лишился дополнительной рабочей силы. Руководство припомнило ему историю с картошкой, и в октябре 1944 года Пономаренко снова арестовали. Во время обыска в его комнате НКВД обнаружило запасы американских продуктов.
На место Пономаренко был назначен заключенный из 2-го лаготделения, бывший начальник учетно-распределительного отдела, неоднократно судимый Александр Богданов. Это был двадцатипятилетний, не по возрасту седой парень. В отличие от своего предшественника Богданов всегда становился на сторону заключенных. Я, разумеется, воспользовалась этим, чтобы попросить его до наступления зимы отправить в центральный лазарет самых беспомощных пациентов, заменить их здоровыми работниками. Александр договорился о приезде новой медицинской комиссии в Ягры. Врачи увезли от нас сто пятьдесят больных заключенных, взамен мы получили дезертиров-красноармейцев, радовавшихся возможности дождаться конца войны в безопасном месте на берегу Белого моря.
К ноябрю 1944 года количество дезертиров, живущих на побережье, заметно увеличилось, и обстановка там стала небезопасной. Войска НКВД не осмеливались соваться к ним, рассчитывая, что скорое наступление зимы поможет от них избавиться – уже начинало серьезно холодать, и практически не переставая шел снег. Из окна я видела, как к берегу подползали тюлени, чуть ли не к самому моему порогу. Охранники НКВД убивали их из винтовок и ели. Я же, несмотря на ужасное чувство голода, не могла отважиться попробовать это темное мясо, пахнущее рыбьим жиром. С начала войны и до 1948 года население Молотовска питалось преимущественно тюленьим мясом.
Наиболее выносливые заключенные возили на санках корм для скота. Другие срезали болотный тростник и плели из него циновки для весенних работ в теплицах. Третьи возили навоз. Пожилые лагерники занимались сортировкой овощей для консервирования.
В январе 1945 года мне оставалось сидеть десять месяцев. Но моя радость несколько поутихла от распространившихся слухов о том, что иностранные граждане будут освобождены только по окончании войны.
Новым начальником нашего лагеря был назначен Смирнов, демобилизованный с фронта по ранению. Чрезвычайно худой, он походил на больного пеллагрой и выглядел, по меньшей мере, человеком малосимпатичным. Я еще не успела с ним познакомиться, когда в моем бараке вспыхнула эпидемия гриппа: у пятнадцати женщин температура поднялась выше сорока градусов. Именно этот момент и выбрал Смирнов, чтобы вызывать меня к себе. Я отправилась к нему, уверенная, что он хочет поговорить со мной о санитарном состоянии сельхоза, но, к моему удивлению, даже не ответив на мое приветствие, он спросил, каковы мои обязанности. Я объяснила и, как мне показалось, убедила его в необходимости моей работы, но он заявил:
