Постепенно мой медпункт превратился в салон. С марта Смирнов стал регулярно проводить выходные в Молотовске со своей семьей, и это означало, что с вечера пятницы до утра понедельника я была почти свободной женщиной. Солдаты, расквартированные на другой стороне острова, приходили проводить с нами вечера. Мы болтали и пели под аккомпанемент аккордеона. Как правило, с ними приходил и их капитан, Евгений Лебединский. Пока присутствующие собирались, чтобы петь хором, Лебединский принимался за мной ухаживать. Он был родом из Смоленска, вдовцом, отцом двоих детей. Его жена, работавшая почтальоном, погибла в первый же день немецкой оккупации Смоленска, попав под гусеницы танка. Евгений вызывал во мне симпатию. Мягкий и учтивый, он одаривал меня вниманием, какое я уже давно не встречала. К сожалению, он был убежденным приверженцем советского режима, и этого было достаточно, чтобы между нами образовалась непреодолимая пропасть. Он этого не осознавал, убеждая меня начать строить совместное будущее после окончания войны и моего освобождения из лагеря. Он говорил, что мы будем жить в Смоленске, а я стану матерью для его детей. Он ни на секунду не сомневался в том, что, оказавшись в порядочной семье и забыв о своих невзгодах, я смогу увидеть советскую жизнь другими глазами. Бедный Евгений… Я не могла ему сказать, что ни один человек в мире не способен заставить меня забыть клятву, которую я дала, перешагнув порог Лубянки более восьми лет назад: никогда не прощать русским того, что они со мной сделали, и бороться всеми силами за то, чтобы при первой же возможности возвратиться во Францию. Не желая обидеть Лебединского, я в наших приватных разговорах пыталась убедить его в том, что ему, офицеру Красной армии и верному коммунисту, никогда не позволят жениться на враге народа. В ответ он пытался доказать мне, что после войны в жизни советских граждан произойдет много изменений. Он наивно надеялся уверить меня в том, что диктатура пролетариата не так уж жестока и умеет прощать. Прощать! Что прощать? Прощать себе свою ложь? Прощать себе то, что она обращалась со мной как с преступником? Так как Евгений был искренен, я отказалась с ним спорить и ушла. Тогда он догнал меня и сказал:
– Послушайте, Андре. Вам необходимо сделать над собой усилие и забыть все то, что вы здесь перенесли, думать только о том, чтобы начать новую жизнь. Мне неприятно разрушать ваши иллюзии, так как я рискую испортить с вами отношения, но вы должны понять, что вам никогда не разрешат вернуться во Францию. За восемь лет заключения вы видели слишком много. Пролетариат других стран не должен знать о том, что у нас происходит, иначе это будет использовано против нашей пропаганды…
Пока он говорил, я слушала его, не прерывая, и нервно курила папиросу за папиросой. Когда он закончил, я впервые за долгое время дала волю своему южному темпераменту. Так, значит, Евгений, как и другие, знал и был молчаливым соучастником преступлений, которые совершались в России после революции! И он думает, что я смогу простить этих палачей, этих полоумных?
После моей гневной тирады Лебединский ушел и больше не возвращался. Он лишь передавал через солдат записки, спрашивая, нахожусь ли я по-прежнему в дурном расположении духа. Все это надо было заканчивать, и я написала ему длинное письмо о том, что после освобождения я не смогу жить в СССР, даже если бы хотела, поскольку НКВД никогда не оставит меня в покое. Он должен понимать, что после освобождения я получу паспорт с отметкой о судимости по 58-й статье. В данных обстоятельства я не имею права принять предложение, за которое ему благодарна. Евгения мое письмо совершенно не убедило. Он ответил посланием на нескольких страницах, уверяя меня, что готов на все ради нашего совместного счастья, что он объяснит партии мой случай, что уйдет из армии и т. д. Я так и не ответила на его письмо: несмотря на свою политическую слепоту, он был порядочным человеком, и я не хотела ставить под удар его карьеру и особенно свободу.
Пока я решала свои личные проблемы, вновь выглянуло апрельское солнышко, и большинство заключенных принялись очищать теплицы от скопившегося за зиму снега. Женщины раскладывали чернозем и сажали помидорную рассаду.
Еще больше шести месяцев… В какие-то моменты мне казалось, что этот восьмилетний кошмар никогда не кончится. Вернулись белые ночи, лишь усилив мою бессонницу. Лед на болотах стал трескаться; скоро мы опять увидим воду. Впрочем, я была не в состоянии оценить жизнеутверждающие перемены, которые май принес в эту суровую природу: я опять заболевала. Малярией. Каждый день к полудню меня трясло от лихорадки, температура поднималась до сорока. Это состояние длилось недолго, но после я была совершенно обессилена – настолько, что не могла есть. Я смотрела на себя в зеркало и, глядя на свое пожелтевшее лицо, впадала в ужасное уныние. А ведь с каждым днем приближался день моего освобождения.
