В августе в Молотовск прибыли работники-добровольцы, мужчины и женщины. Они поверили пустым обещаниям, но быстро разочаровались, пожив по десять-пятнадцать человек в одной комнате. Тем, кто уже хотел собирать вещи, напомнили, что они подписали контракт на три года и не могут уехать из Молотовска до окончания этого срока. Если же они ослушаются и будут пойманы, их ждет трехлетний лагерный срок. Рабочие в моем квартале жили в ужасающих условиях, и с приходом оттепели им приходилось откачивать воду, скопившуюся под полом барака. Каждый раз, когда проходили выборы, кандидаты клялись, что в случае избрания или переизбрания все изменится, но это были лишь пустые предвыборные обещания. Обычно депутатов выдвигали партийные ячейки завода № 402 и строительства № 203. Когда строительство № 203 выделяло Дому Советов квартиры, собиралась комиссия, передававшая пятьдесят процентов квартир заводу № 402, тридцать процентов – строительству № 203 и оставшиеся двадцать – жителям города.
В сентябре уже чувствовалось приближение зимы, и по воскресеньям я сидела взаперти в своей комнате, испытывая смертельную тоску. Бóльшая часть моих друзей была выслана из города. Шура Смоленская все еще жила по старому адресу, но ее уволили из конторы МГБ, и теперь она работала костюмершей в театре. Ее сожителем был автор популярных советских пьес Соколовский. Татьяна Катагарова собиралась было выйти замуж за молодого инженера, работавшего в секретном отделе завода № 402, но милиция сообщила жениху, что Татьяна – бывшая заключенная и если он все же намерен жениться на ней, то должен уйти с работы.
Жизнь в Молотовске была безрадостной, и по выходным дням в городе царило беспробудное пьянство. Танцы были запрещены как разврат, однако советская власть не видела ничего аморального в том, что молодые парни и девушки собирались компаниями в комнатах, выпивали и занимались свальным грехом. Результат был вполне очевиден: восемьдесят процентов этих девушек оказывались матерями-одиночками.
Моя работа становилась все сложнее, и при каждом удобном случае я обращалась к главврачу с просьбой освободить меня от обязанностей старшей медсестры. Отношения с Кузьминой не улучшались. Теперь она жила в доме на улице Транспортная, 13, и больше не приводила Чарли в ясли, а время от времени отправляла прачку Анну Козлову выгуливать собаку.
Наплыв добровольцев с семьями увеличил число вспышек детских болезней: краснухи, ветрянки, коклюша, кори и тому подобного.
Я выставила бдительную охрану, чтобы не допускать заболевших в ясли, и постоянно была на связи с эпидемиологическим отделом, чтобы получать сведения о случаях заболеваний на моем участке. К сожалению, инфекции были неизбежны, так как дети, проводившие у нас целый день, вечером возвращались домой и заражались от своих дворовых друзей.
В ноябре меня вызвала к себе доктор Хаустова, главврач Молотовской санэпидемстанции, и спросила, что я думаю о риске распространения инфекции на своем участке. Я ответила, что жалкое состояние помещений не дает возможности эффективно бороться с заболеванием, если оно началось. Меня попросили подробно перечислить принятые мною меры. Выслушав меня, Хаустова сказала, что я все сделала правильно, и при этом добавила, что тон моих объяснений был совершенно не советским!
К концу года эпидемия уже бушевала вовсю, и пятеро детей из моих яслей умерли. Доктор Хаустова обвинила меня в том, что я не сделала предписанные профилактические инъекции. Я была понижена с должности старшей медсестры до санитарки. Мои обязанности стала исполнять двадцатидвухлетняя Мария Николаевна, миловидная блондинка из Архангельской области. Раньше она работала на швейной фабрике, а затем партия послала ее учиться на медсестру. Она тоже была матерью-одиночкой и каждый день приносила в ясли своего трехмесячного ребенка. Мария проработала у нас чуть меньше года – в ноябре 1948 года ее уволили из-за эпидемии дизентерии, унесшей жизни восемнадцати детей.
Кузьмина немедленно настроила Марию против меня и посоветовала ей сказать доктору Соколовой, что со мной невозможно работать. Однажды, заметив у одного из детей симптомы коклюша, я предупредила об этом старшую медсестру, в ответ та надменно заметила, что, если ребенок кашляет, это не обязательно может быть коклюш. На следующий день инспектор обратила мое внимание на стоны и кашель детей. Я ответила, что уже сигнализировала об этом. В итоге Мария Николаевна заявила, что заведующая права: со мной невозможно работать, и она сообщит об этом главврачу. Разумеется, я получила новый выговор, но он был снят после моих объяснений.
Страница рукописи книги А. Сенторенс, глава 11
