Новый год я отмечала в яслях. Этот праздник начинался с раздачи подарков детям. Ясли закрывались на один или два дня в зависимости от того, выпадал праздник на выходной или нет, и родителям отдавали продуктовый паек, эквивалентный детскому рациону в эти дни. Небольшой набор состоял из маленькой булочки, двух яблок или мандаринов, ассорти из двадцати конфет и пятнадцати-двадцати печений. В любом случае цена этого набора не должна была превышать четырех рублей – стоимости однодневного пребывания ребенка в яслях. Вечером заведующая созвала персонал и раздала нам продуктовые «подарки», которые мы тут же съели. По традиции, перед тем как выпить водки, старшая медсестра произнесла тост: «За советскую власть! Да здравствует наш любимый отец и вождь товарищ Сталин!» Затем Кузьмина пожелала нам счастливого нового года и призвала нас работать больше, чтобы упрочить наше преимущество перед капиталистическими странами. После этой торжественной церемонии я возвратилась к себе. В коридоре все двери были широко открыты. Все танцевали, кричали, пели. Я услышала старинный романс «Имел бы я златые горы» и еще одну очень трогательную песню, которую, несмотря на запрет, все равно все исполняли[117]:
Теоретически к полуночи все должно было закончиться, но подобные гулянки, где все упиваются до потери сознания, редко обходились без серьезных происшествий. Обычно они кончались разговорами на политические темы – по русской поговорке, «что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». Рядом со своей комнатой я увидела драку двух молодых парней, один из которых, получив тумака, кричал:
– Это тебе дорого обойдется! Потому что ты пьян, а я нет, и ты должен знать, что я работаю в органах!
Этому парню было лет семнадцать, он жил на улице Транспортная, 11. Никогда бы не подумала, что он будет зарабатывать на жизнь, предавая своих друзей.
В январе 1948 года гигиеническое состояние яслей окончательно пришло в упадок. Старшую медсестру постоянно вызывала к себе Соколова. К нам пришла на работу новая сотрудница, Анна Михайловская, очаровательная молодая женщина, которую только что приняли в партию. От нее я узнала, как Кузьмину разносят на собраниях в Доме Советов. При этом заведующая продолжала делать все, чтобы избавиться от меня. В своих доносах она обращала особое внимание на то, что я отказывалась применять дисциплинарные методы, рекомендованные правилами, например ставить двухлетних детей по стойке «смирно» при входе в столовую. Ей доставляло удовольствие напоминать, что в моем паспорте стоял штамп «врага народа». Хотя доктор Соколова вполне ценила меня, все эти россказни в конце концов посеяли в ней сомнения. Она была преданной коммунисткой и не хотела брать на себя ответственность. 28 февраля меня уволили.
Так в очередной раз я оказалась без работы.
Среди матерей, приводивших детей в ясли, было много тех, кого я знала еще по 2-му лаготделению. Мой уход сильно огорчил их: они знали, что я всегда готова внимательно выслушивать их сетования, ни в чем их не упрекая. Эти мамаши решили отплатить Кузьминой за мое увольнение.
