– Я вас очень хорошо понимаю, милая Сенторенс, но что можно поделать, если у вас тридцать девятая статья? Я не имею права устроить вас на работу в библиотеку. Но я хочу вам помочь, насколько это в моих силах. Теперь по вечерам вы будете ходить в библиотеку горкома партии и переписывать каталожные карточки – за каждые сто штук вам заплатят десять копеек. А я позвоню в артель «Искра» и узнаю, не найдется ли там для вас места.
При мне Юдесманн поговорила по телефону с директором «Искры» Поповым, и тот сказал, что ее рекомендации для него достаточно, чтобы устроить меня на работу. Вооруженная рекомендательным письмом Любы, я побежала к Попову и, заполнив необходимые анкеты, протянула бумаги директору. Я никогда не забуду физиономию Попова, когда он увидел 39-ю статью в моем паспорте. Он долго рассматривал документ, как будто пытался обнаружить в нем подделку, и наконец произнес:
– Должен вас предупредить, что наше ателье, куда я рассчитываю позже принять вас на работу, находится в стадии реорганизации, и в настоящий момент для вас нет места…
Не говоря ни слова, я забрала бумаги и вернулась обратно, чтобы рассказать Юдесманн о своей неудаче. Взбешенная, она велела пойти вместе с ней на второй этаж Дома Советов, к депутату Булатову. Моя покровительница вошла в кабинет этого важного начальника, оставив меня в приемной. Но я по натуре человек любопытный, и лагерные годы научили меня тому, что всегда лучше знать о том, что о тебе говорят за глаза. Набравшись храбрости, я прильнула к двери кабинета и услышала, как Любовь говорит депутату:
– Попов не хочет ее брать, а я не могу устроить ее на работу из-за 39-й статьи. Я знаю, что она делала попытки вернуться во Францию и отказывалась от советского гражданства. Если когда-нибудь она вновь окажется на родине, то будет представлять опасность – ей довелось видеть слишком много плохого…
Булатов расхохотался, прежде чем ответить:
– Она вправе требовать работу, а мы должны ей ее предоставить. Но это не значит, что мы так наивны, чтобы отпустить ее во Францию, где она будет рассказывать о нас всякие басни!
Я отпрыгнула в тот момент, когда услышала, как Любовь направляется к двери. Когда начальница отдела пропаганды представила меня Булатову, он молча осмотрел меня с головы до ног, а потом взял телефонную трубку и сухим голосом потребовал от Попова объяснить, почему тот отказался принять меня на работу. Вероятно, директор «Искры» стал говорить о моих документах, потому что Булатов ответил:
– Я надеюсь, вы помните, что по сталинской Конституции каждый советский гражданин имеет право на работу. Я вам предлагаю немедленно трудоустроить Сенторенс!
Итак, 19 апреля я переступила порог артели «Искра» в качестве портнихи нижнего белья. За эту вредную для зрения работу я получала, за вычетом налогов и других отчислений, сто рублей в месяц. Гроши, иными словами. В Молотовске часто шли дожди, и я очень нуждалась в паре галош, но, чтобы купить их, нужно было дождаться своей очереди и сначала получить талон… С постоянно промокшими ногами я должна была каждый день преодолевать пешком шесть километров до «Искры» и обратно. После работы в артели я ходила в библиотеку переписывать каталожные карточки. Библиотека закрывалась в десять вечера, и однажды меня предупредили, что ходить по вечерам в одиночку стало опасно – после захода солнца Молотовск терроризирует банда контрреволюционеров. Сведения об этом дошли до московской милиции, вынужденной немедленно отправить сюда своих сотрудников для борьбы с «бандитами», которых, впрочем, никто в глаза не видел. В действительности же МГБ пыталось найти злоумышленников, прокалывающих глаза Сталину и Ленину на новых банкнотах. Я сама держала в руках такие виртуозно помеченные купюры – отверстия в них можно было заметить только на просвет. Все в Молотовске смеялись над этой историей, не догадываясь, что скоро их ждут большие неприятности.
Застолье с коллегами. Андре Сенторенс (крайняя справа), 1947–1948. Из архива Жерара Посьелло
