Внезапно банки прекратили платежные операции, объявив, что у них нет наличных денег на ближайшие пару месяцев. Больше никто не получал зарплату, даже работники завода № 402 и строительства № 203. Все в городе стали зависеть от немногочисленных привилегированных рабочих, все еще получавших зарплату, – они остались единственными покупателями на рынке. Крестьяне были вынуждены увозить обратно свои товары, булочники не знали, из чего печь хлеб, портные – из чего шить платья, и, когда артель «Искра» закрылась, я вновь оказалась безработной. Чтобы как-то выжить, я вставала в четыре утра и шла в лес собирать дикие ягоды – единственные фрукты на Русском Севере. Я продавала их на улицах по рублю за стакан. Хотя милиция следила за мной, советуя не углубляться в лес, я все же смогла заниматься своей коммерцией до сентября, до того момента, когда начались первые сильные холода. Тогда я вынуждена была сидеть у себя в комнате и шить занавески для соседки, пообещавшей расплатиться, как только получит зарплату. Директор «Искры» Попов вернулся к себе во Львов, город на бывшей польской территории, аннексированной русскими.
Обычно в мастерских «Искры» – обувном цехе, ателье готового платья, модельном ателье и мужской парикмахерской – работало около ста пятидесяти человек. Модельный цех возглавляла Мария Левандовская, ателье – Фаина Левандовская. Заведующую «Искрой» звали Нина Казимировна, ее заместителем был человек по фамилии Аккуратов. Люди на эти должности назначались Домом Советов и могли быть уволены только по решению специальной комиссии. Раз в год заведующая артелью устраивала собрание коллектива, где руководство отчитывалось о проделанной работе, и каждый получал премию в размере около десяти рублей.
Зима была уже в самом разгаре. Я работала только один-два раза в неделю. Из-за недостатка питания организм сильно ослаб, и зрение ухудшилось, что сказалось на качестве моей работы вышивальщицы. На дворе стоял ноябрь. Примерно через месяц я должна закончить переписывать карточки, за что мне должны были выплатить около двухсот пятидесяти рублей, но когда я их получу? Я отправилась в милицию, чтобы поинтересоваться, где находится мое заявление о возвращении во Францию. Мне отвечали уклончиво и открыто удивлялись: раз уж мне так повезло жить в Советском Союзе, то зачем возвращаться в капиталистическую страну? Что я могла на это ответить? Да они мне все равно не поверили бы.
Начало 1949 года не внесло никаких изменений в нашу постылую жизнь. К Новому году банкам разрешили выдавать аванс в размере пятидесяти рублей каждому работающему. Но что можно было купить на эту сумму, если килограмм мяса стоил 50 рублей, кислая капуста – 16 рублей, картошка – 6 рублей, масло – 70–90 рублей, сахар – 18–22 рубля, а селедка – 25–30 рублей? Я довольствовалась тем, что каждую неделю покупала два кило картошки и селедку. Стояли нестерпимые холода, а у меня не было денег на дрова. Тогда мы с одной моей подругой, работавшей на лесопилке, стали ходить туда по ночам и красть древесину. Мы знали, что если нас поймают, то посадят на двадцать пять лет, но мы были такими голодными и замерзшими…
По утрам по дороге на работу я часто замечала на железнодорожных путях, чуть в стороне от станции, длинные составы из вагонов для скота; судя по гулу голосов, они иногда были заполнены людьми. Это напомнило мне о моей пересылке в Потьму двенадцать лет тому назад… Аресты и посадки продолжались.
В феврале в Молотовске все обсуждали реформу Уголовного кодекса. В газетах постоянно писали, что изменения в кодексе позволят полностью пересмотреть систему судопроизводства, и если отбывающие наказание упорным и честным трудом докажут, что они достойны «высокого звания советского человека», то получат право на досрочное освобождение. Ложь, неоднократно опровергнутая жизнью и рассчитанная лишь на доверчивых идиотов! Надо сказать, что мнения людей, побывавших в заключении, и тех, кто там никогда не бывал, практически никогда не совпадали. Последние доверчивы, и именно эта неистребимая доверчивость служит для них жизненной опорой.
Не знаю, были ли на этот раз выполнены обещания о досрочном освобождении, но, судя по движению бесконечных составов с людьми, количество заключенных не уменьшилось. Иногда тайком от конвоя я подбирала возле путей письма и тут же несла их на почту. По крайней мере, они не будут задержаны цензурой.
