Я узнала голос Шуры Васильевой, но ее саму увидеть не смогла. Она находилась в одном из вагонов для скота и, должно быть, заметила меня через оконную решетку. Конвой, вооруженный винтовками со штыками, велел мне не задерживаться, и с тяжелым сердцем я была вынуждена подчиниться. Неужели эти мучения никогда не кончатся?
К середине лета бригады, занимавшиеся сносом домов, были уже в пяти зданиях от нашей парикмахерской. Я опять была вынуждена начать поиски нового места – мое зрение больше не позволяло мне работать вышивальщицей. По пути на работу я часто встречала Анну Михайловскую, теперь она занимала место старшей медсестры в яслях № 3. Выслушав меня, Анна посоветовала обратиться к новому главврачу по фамилии Мишин[118] (Соколова вышла замуж и уволилась) с просьбой вернуть меня на работу в ясли. Я встретилась с Мишиным в понедельник, и он выразил готовность предоставить мне любое место на выбор, хоть в яслях № 3. Вот только он ничего не знал о моем конфликте с Кузьминой. Моя бывшая начальница пошла к своей покровительнице Бабошиной, уговорив ее сказать Мишину, что меня уволили из яслей по распоряжению Дома Советов. И когда несколько дней спустя я зашла к главврачу, он, даже не поднимая головы, сообщил, что вакансия уже занята – на это место только что взяли медсестру из Архангельска. Было очевидно, что он лгал, но стоило ли в этом уличать? Я бы ничего не добилась, разве только нажила бы себе нового врага. Я вернулась в парикмахерскую, думая о том, что мне еще не раз представится возможность попортить себе кровь.
Осенью газеты и радио вовсю обсуждали предстоящее семидесятилетие Сталина. В лагерях надеялись, что к своему юбилею деспот выпустит заключенных. Но вместо этого колхозников призывали работать еще усерднее, напоминая, что империалисты могут напасть в любой момент.
В октябре к нам вернулись холода. Я по-прежнему работала в парикмахерской, надеясь, что наступающая зима спасет здание от сноса. Благодаря центральному отоплению у нас было очень тепло. Уже за час до окончания рабочего дня я с тоской думала о том, что мне предстоит пройти три километра пешком до моей ледяной комнаты. Чтобы согреться перед обратной дорогой, я выпивала пятьдесят граммов водки в столовой напротив нашей парикмахерской. Как-то вечером я увидела там одного инженера с завода № 402, который ходил в нашу парикмахерскую. Уловив акцент, он поинтересовался, откуда я. Я предложила ему угадать самому. Он стал перечислять разные национальности и наконец решил, что я немка. Узнав, что я родом из Франции, мой знакомый не мог скрыть изумления:
– Какого черта вас сюда занесло? Неужели для вас не нашлось места на родине?
Я не ответила, и он понял, что значит мое молчание. Мы вышли вместе, и по дороге он сказал:
– Скоро в СССР будут праздновать семидесятилетие Сталина. Вероятно, он ждет, что ему предложат в качестве подарка переименовать город Москву в город Сталин. Грузины, должно быть, считают русских обезьянами. Мы никогда не согласимся на то, чтобы Москву переименовали. Это русский город, и он всегда будет русским!
После этого мрачного разговора мы расстались. При прощании каждый из нас приложил палец к губам, поклявшись хранить нашу беседе в тайне. С тех пор я часто видела его в парикмахерской, но мы больше не перемолвились ни единым словом, кроме банальных приветствий.
В декабре в 1-м и 2-м лаготделениях стали ходить слухи о том, что Сталин к своему юбилею якобы решил обнародовать новую редакцию Уголовного кодекса. И действительно, для поднятия морального духа в обществе из лагерей стали выпускать матерей-одиночек и беременных женщин, за исключением осужденных по статьям 58 (политическая), 59–3 (бандитизм), 7–32 (хищение, наносящее ущерб государственной безопасности) и КРД (контрреволюционная деятельность)[119].
Анна Михайловская, старшая сестра яслей № 3, предложила, чтобы я опять пошла к Мишину с просьбой предоставить мне работу в детдоме, недавно открывшемся по решению Дома Советов. Вышедшие из лагерей матери-одиночки оказывались без крыши над головой и, не имея возможности зарабатывать на жизнь, бросали своих детей, прижитых от разных отцов. Милиционеры каждое утро подбирали несчастных ребятишек и несли их в участки. Вот почему городу пришлось в большой спешке открывать новый детдом.
Зная о скором закрытии моей парикмахерской, я вновь отправилась к доктору Мишину, на этот раз он не стал врать и ничего не обещал. Я вышла от него, не очень понимая, что делать дальше. Когда нам сообщили, что парикмахерская закроется 25 декабря, мы всерьез затревожились. Моих коллег трудоустроили в аналогичные заведения, мне же предложили место продавца металлолома. Через секретаря горкома партии я обратилась к депутату Булатову с просьбой сообщить, куда и когда ушло мое заявление о возвращении во Францию. Он ответил, что документ отправлен в Верховный Совет.
