В марте мороз ударил с удвоенной силой. Всем своим существом я надеялась на скорое возвращение лета, когда можно будет снова собирать ягоды в лесу и дышать свежим воздухом вдали от этой жалкой толпы людей, парализованных страхом и напичканных ложью. Я больше не жила в доме 9 по Транспортной улице: мне пришлось в двадцать четыре часа освободить комнату – ее бывший хозяин вернулся из армии. К счастью, одна моя подруга, уезжавшая из Молотовска, отдала мне ключи, и я устроилась в ее комнате, ни у кого не спрашивая разрешения. В новой комнате вместо форточек была прибита фанера, а дверь не закрывалась из-за сломанного замка. Итак, отныне я стала обитательницей дома 13 по улице Транспортная.
Когда я обосновалась в своем новом убежище, пришли пленные немцы переделывать в доме трубы. Я этим воспользовалась: попросила их вставить оконные стекла и заменить дверной замок. Пол был в таком состоянии, что с ним уже ничего нельзя было сделать. С первых же дней вода текла изо всех щелей, а летними ночами по моей комнате прыгали лягушки.
В апреле повеяло первым теплом, но у меня не было настроения радоваться приходу весны. Я с отчаянием думала о том, что уже никогда не получу ответ на свое прошение о возвращении во Францию, отправленное три года назад советскому правительству. Как будто пробудившись от зимней спячки, милиция возобновила охоту на людей с 39-й статьей, оставшихся в Молотовске вопреки запретам. Настала и моя очередь. Когда заведующая артелью вызвала меня к себе, я подумала, что на этот раз все кончено, ибо у меня больше не было сил на борьбу. Хотя в глубине души я знала, что это лишь временная слабость. Мне нечего было терять – либо пан, либо пропал. Я узнала, что первый отдел молотовского отделения милиции затребовал у заведующей характеристику на меня, включая сведения из моих документов. На составление этой бумаги ей дали два часа. Должна сказать, заведующая искренне сочувствовала моему положению. Она часто говорила:
– Ну почему вас не отпускают домой? Почему вы должны быть жертвой этой дьявольской политики?
Разумеется, эта женщина была коммунисткой, но доброе сердце делало ее исключением из правил. Она составила на меня положительную характеристику и даже зачитала ее. Иногда после работы, когда мне уже не нужно было ходить в библиотеку, она настойчиво приглашала меня в гости (рядом с «Искрой») на чашку чая, догадываясь, что у меня в доме нет никакой еды – нам уже три месяца не платили зарплату.
В мае заведующая, желая улучшить мое материальное положение, предложила мне место кассира в мужской парикмахерской. Я получала двести восемьдесят рублей в месяц, на которые прожить было невозможно. Тогда я стала поступать так же, как мои русские коллеги – в то время в СССР размер жалованья был ниже прожиточного минимума, и люди с моральными принципами быстро шли ко дну. В артели каждому работнику выдавалась карточка, называемая ведомостью, куда заносились сведения об оказанных клиентам услугах. Мы с коллегами договорились о следующем: все мелкие услуги – массаж, опрыскивание одеколоном, намыливание, укладка волос – оплачивались отдельно и не отмечались в ведомости. На случай неожиданных проверок я прятала в карман деньги, полученные за эти «особые» виды обслуживания, а по вечерам оставляла в кассе только ту сумму, которая соответствовала ведомости. В шесть часов вечера я закрывала кассу и передавала официальную выручку главному бухгалтеру. Мы делили добычу на четыре равные части. По воскресеньям и праздничным дням наши карманы бывали набиты деньгами. Разумеется, мы все держали рот на замке, иначе нам грозило двадцать пять лет каторжных работ.
Заведующего мужской парикмахерской звали Гришей. Это был молодой человек двадцати восьми лет, родом с Украины. У них с женой недавно родился сын. Однажды мы сильно понервничали, когда Гришу вызвали в милицию, но оказалось, его расспрашивали обо мне: как я работаю, разговариваю ли с клиентами, и если да, то о чем. Очевидно, советская госбезопасность соскучилось по мне.
В июле рядом с нашей артелью начались земляные работы: бригады заключенных рыли котлованы для строительства нового городского квартала. Стали поговаривать о том, что парикмахерскую закроют. Эти слухи повергли нас в отчаяние, а больше всех меня – впервые в жизни мне нравилась моя работа и особенно доход, который она приносила. Я наконец-то смогла купить платье, пару галош и отложить немного денег. Тревожные слухи подтвердились очень скоро. Нашу заведующую назначили директором продуктового магазина, и она попрощалась с нами, представив коллективу своего преемника. Новый начальник оказался не самым симпатичным человеком и тут же заявил о своем желании бриться, стричься, делать массаж и душиться одеколоном, не платя за это ни копейки. Но мы быстро поставили его на место, и он больше не переступал порог нашего заведения.
Как-то вечером, возвращаясь с работы, я шла вдоль железной дороги и вдруг услышала крик:
– Андре!
Я остановилась, прислушиваясь.
– Прощай, Андре, меня увозят, и я не знаю куда!
