Распрощавшись со всем, что когда-то было у меня в прошлом, я отправилась на поиски моей дорогой Любы. До моего ареста она жила на Преображенской площади, в самом конце Сокольнической улицы. Я поднялась в ее квартиру на четвертом этаже, но там уже жили другие люди. Узнав, что моя подруга здесь больше не проживает, с помощью разных уловок я выяснила, что она переехала в квартиру тремя этажами ниже. Когда я звонила в Любину дверь, у меня было ощущение, что я теряю сознание. Я почувствовала себя на тринадцать лет моложе, и мне показалось, будто сейчас за этой дверью я могу вновь встретить Николая, словно он ожидает меня там вместе с моей подругой. Голос Любы вернул меня к реальности. Я услышала, как она кричит:
– Аня, пойди, открой дверь, звонят!
Позади девочки, открывшей мне дверь, я увидела Любу. Взглянув на меня, она смогла лишь вымолвить:
– Боже мой! Это привидение! Андре!
Она кинулась мне на шею и расцеловала. Усадив меня на кухне, Люба прижала мою голову к своей груди и стала гладить мои поседевшие волосы. В этот момент вошел муж Любы, и она представила нас друг другу. Это был известный московский художник, которого я называю здесь Петром Ивановичем, так как не имею права разглашать его настоящее имя. Его дочь училась в Энергетическом институте имени Молотова, где я раньше работала. Люба вышла за него замуж в 1939 году. Со слезами на глазах моя подруга стала говорить:
– Как ты изменилась, моя бедная Андре… Я должна помочь тебе найти выход! Чтобы ты смогла забыть все, что перенесла… Послушай, у тебя, как и у всех освободившихся, наверняка в паспорте стоит 39-я статья, и самое главное – добиться, чтобы ее с тебя сняли… Завтра я попробую поговорить с кем-нибудь в Кремле, кто мог бы это сделать… Это будет трудно, особенно в нынешней атмосфере, но кто не рискует, тот ничего не получит! Будь уверена…
Когда Петр Иванович ушел на работу, мы с Любой принялись болтать без умолку. Она призналась, что живет в состоянии неопределенности: они с мужем евреи, и за ними следит милиция[120].
– Моя бедная Андре, мы живем, как в 1937 году… Мы надеялись, что после войны вернемся к нормальной жизни… но сейчас нам хуже, чем когда-либо. Идут аресты еврейской интеллигенции: врачей, инженеров, артистов, профессоров. Инженеров обвиняют в том, что они хотели взорвать метро, врачей – в том, что отравляли лекарства и еду, и все это для того, чтобы замаскировать дефицит продуктов. Они скорее обвинят невиновных в ужасных преступлениях, чем признаются в бесхозяйственности советских чиновников или убыточности колхозов.
– Но, Люба, разве ты не понимаешь, что единственный, кто в этом виноват, – это Сталин?
При этих словах лицо моей подруги приняло хорошо знакомое мне выражение – я часто встречала его у тех, кто предпочитал всячески избегать размышлений, способных привести их в стан антикоммунистов. Страх парализует разум, и даже близким друзьям не осмеливаешься высказать свои истинные взгляды. Можно стенать, рыдать, ругаться, но, когда нужно назвать имена виновных, все молчат. Пытаются сменить тему разговора. Пытаются заставить замолчать вас. Как и все, кто считал, что лучше жить в рабстве, чем умереть, Люба вскричала:
– Замолчи, Андре! Ты сошла с ума! Я советую тебе следить за тем, что говоришь, если ты не хочешь вернуться в ад, откуда ты только что вышла!
Ее слова меня не возмутили. Я просто подумала, что больше не люблю Любу, как любила ее прежде. Может быть, я уже не способна любить кого-либо. Тринадцать лет ко мне относились как к дикому животному, и я забыла, что такое нежность. Сейчас я знала, что навсегда уйду из жизни Любы, и уже стала с недоверием относиться к ней, поэтому и не раскрыла главных целей своего приезда в Москву. Мы обе старались преодолеть внезапно возникшее между нами напряжение. Возвращение Петра Ивановича восстановило дружескую атмосферу, но теперь в ней было больше формальной вежливости, чем искренности. В тот вечер художник и его жена были приглашены в гости к одному полковнику, недавно награжденному Сталинской премией. Жена этого высокопоставленного военного позвонила Любе, чтобы напомнить о приглашении: ей не терпелось показать гостям свою новую кроличью шубу с отделкой из ондатры. Люба ответила, что не сможет прийти, потому что к ней неожиданно приехала подруга с Крайнего Севера, с которой они не виделись с 1937 года, и она не хочет оставлять меня одну в первый вечер в Москве.
Я уже давно не чувствовала себя так спокойно и расслабленно. Петр Иванович говорил мало и ни разу не перевел разговор на политические темы. Вечером Люба настояла, чтобы мы с ней спали в одной постели, как раньше.
