На следующее утро я привела себя в порядок и, набравшись смелости, попрощалась с Любой. В девять часов я стояла на улице Моховой перед дверью Президиума Верховного Совета, напротив кремлевского гарнизона, рядом с бывшей штаб-квартирой Коминтерна и Ленинской библиотекой. На тротуаре уже толпилось много народу, у каждого на ладони был написан свой номер очереди. Я была триста пятидесятой. Нас впустили в просторный зал со скамьями вдоль стен. В центре за столом сидели двое мужчин и женщина под охраной двух милиционеров в белых перчатках и синих мундирах с красными кантами. Окружавшие меня люди приехали из всех уголков Советского Союза в надежде на пересмотр дела или в поисках известий о пропавших родственниках. Когда в одиннадцать часов дошла моя очередь, я заявила, что хочу поговорить с товарищем Шверником[121] конфиденциально. Женщина за столом попросила меня в нескольких словах объяснить суть моей просьбы. Я ответила, что я француженка и хочу вернуться на родину. Тогда она попросила у меня документы. Чувствуя на себе ироничные и недоверчивые взгляды милиционеров, я сделала вид, будто ищу бумаги в сумке, а затем сказала, что забыла их дома и мне придется за ними вернуться.
Когда я вышла на улицу, как раз подошел автобус, направлявшийся в сторону французского посольства. Недолго думая, я села в него и вышла на две остановки раньше, чтобы не привлекать к себе внимания. Я шла медленно, как будто прогуливаясь, и внимательно рассматривала здание, пытаясь понять, в какую дверь будет проще войти.
Я увидела большие ворота в сад, а сбоку – железную дверь, но как она открывается: на себя или от себя? Я сделала несколько шагов, но в этот момент из ворот вышел человек в черной форме МГБ и внимательно на меня посмотрел. Я сделала вид, что изучаю плакаты с изображением западных военных, пытающих корейцев. Спиной я чувствовала, что этот человек не спускал с меня глаз. Куда идти? Я была в полном отчаянии. Вернуться к Любе уже нельзя – это может ее скомпрометировать. Я ускорила шаг и вскоре оказалась на Оперной площади[122].
Я увидела большой магазин «Мюрме Элиз» (сегодня он называется «ГУМ»), конфискованный советской властью у прежних владельцев[123]. Я зашла в справочное бюро, чтобы узнать московский адрес Регины Сташевской. Через двадцать минут мне выдали справку, но при этом несколько раз повторили, что я дала ошибочные сведения: Регина родилась не в Париже, а в Минске. Я ничего не поняла, но, разумеется, не настаивала: все, что мне было нужно, – это адрес моей подруги.
Я позвонила в дверь. Мне открыла горничная в белом переднике и кружевном чепце. Когда я спросила Сташевскую, та сделала вид, что впервые слышит это имя. Так мы стояли, сконфуженно глядя друг на друга, пока не появилась Регина. Моя бывшая солагерница постарела, но все еще не утратила былой привлекательности. Она быстро схватила меня за руку и втащила внутрь. Вид у нее был крайне обеспокоенный и возбужденный. Когда мы остались одни, Регина принялась меня расспрашивать:
– Андре! Как ты меня разыскала? Я же скрываюсь!
– Скрываешься?
– Понимаешь, чтобы получить паспорт и право здесь жить, мне пришлось изменить в документах место своего рождения. Кто тебе сказал, что я в Москве?
– Надя Павлова… Она же мне рассказала, что брат отправил тебе из Парижа документы, необходимые для репатриации.
– Милая Андре, поверь, нас с тобой никогда не отпустят во Францию. Мы уже через многое прошли, и я не хочу, чтобы это повторилось!
– Ладно, Регина, я не разделяю твоего мнения… Я тоже в тяжелом положении, меня все время преследует МГБ, но при этом я не теряю надежды вернуться на родину и никогда не изменю места своего рождения!
Наш разговор уже начинал принимать дурной оборот. Регина предложила мне зайти в квартиру, хозяева которой в этот момент отсутствовали. Я оказалась в огромной столовой с круглым столом и креслами. Зеркала на стенах увеличивали размеры комнаты. Моя подруга провела меня в уютную комнату, принадлежавшую хозяйке квартиры. Из всех четырех окон открывался прекрасный вид на Москву, отсюда хорошо просматривался Дворец Советов[124]. Я заметила две превосходные чернобурки, небрежно перекинутые через спинку кресла. От Регины я узнала, что хозяином всей этой роскоши (которая, как я думала, уже исчезла в советском обществе) был кремлевский врач, бальзамировавший тело Ленина. Услышав бой часов на кремлевской башне, я довольно сухо попрощалась с Региной, забыв ее поцеловать.
Выйдя на улицу Серафимовича, я почти сразу заметила за собой слежку. Чтобы проверить свою догадку, я вернулась в дом и снова вышла. Невысокий брюнет буквально шел за мной по пятам. Теперь передо мной встал вопрос, где мне провести ночь, не поставив под угрозу людей, которые меня приютят. Неожиданно в голову пришла идея пойти к Трефилову. Он сделал мне достаточно зла, и я не испытывала угрызений совести от того, что мой визит может доставить ему неприятности. Пускай выпутывается из всего этого в МГБ. Моего преследователя сменила женщина.
