Прочитав письмо, Адрианова засыпала меня вопросами о сыне. Я отвечала так, как он меня просил: делала все, чтобы мать не догадалась, что Борис осужден по политической статье, и старалась не обнадеживать ее насчет его скорого возвращения домой. Адрианова рассказала, что овдовела двадцать лет назад и с большим трудом вырастила двоих сыновей и дочь. Старший сын в тот момент еще служил в армии, а дочь Надя работала закройщицей в одном из московских ателье. Мать знала только, что Бориса арестовали в 1946 году, но причины ареста были ей не известны. Я солгала, заверив ее, что сын сам до сих пор не знает, почему находится в тюрьме, должно быть, он просто попался в общей массе и, очевидно, его скоро освободят. Бедняжке так хотелось мне верить, что она не сомневалась ни в одном моем слове. Правда же была такова: Борис нес караул с одним из своих сослуживцев, и молодые ребята стали обсуждать решение Сталина вновь разрешить русским молиться. Борис заметил, что его соотечественникам будет трудно это делать, потому что Сталин снес большинство церквей в 1930 году. Его товарищ воспринял такой ответ очень болезненно, дискуссия переросла в ссору, а затем и в драку, и их пришлось разнимать. Начальству подали рапорт о нарушении воинской дисциплины, и Бориса приговорили к десяти годом лагерей за контрреволюционную агитацию по статье 58–10–2.
Работая закройщицей, Адрианова получала очень мало и тайно подрабатывала пошивом на дому. За годы работы, экономя каждую копейку, ей удалось построить в пятнадцати километрах от Москвы дощатый дом, состоящий из одной комнаты и кухни. За этой лачугой находился огород, где она выращивала картошку.
В восемь часов вечера пришла Надя и очень обрадовалась новостям о брате. Мы сели за стол и стали есть суп с квашеной капустой и жареную картошку. Наде нужно было уходить рано утром, и они с матерью легли на кухне, а меня разместили в комнате. Перед тем как лечь, я выглянула в окно и увидела, как двое моих «личных» милиционеров играют в снежки, чтобы согреться.
Кровать была удобной, но я с трудом смогла заснуть. За три дня в Москве я ничего не добилась. Завтра я уже не смогу переночевать здесь: если я останусь у Адриановой дольше чем на сутки, ее оштрафуют на сто рублей за то, что она не сообщила в милицию о моем присутствии. Французское посольство было моей последней надеждой уехать из этой проклятой страны. Возможно, я смогу воспользоваться моментом, когда откроются большие ворота, и, пока автомобиль будет выезжать, я забегу внутрь… В итоге я остановилась на этом варианте.
5 января я встала в девять часов утра и спешно позавтракала, так как моя электричка в Москву уходила в девять сорок. Я обещала Адриановой вернуться тем же вечером. На станции, возле печки, я вновь увидела двух своих сопровождающих, они дрожали от холода, несмотря на поднятые воротники. Их ночь прошла явно хуже моей.
Оказавшись в Москве, я направилась в посольство. Если бы у меня был шанс, я смогла бы осуществить свой план, но в нескольких метрах от здания меня окружили четыре милиционера. Я больше не могла сделать ни шага и вынуждена была подчиниться, не переставая кричать: «Дьявол! Откуда вы вышли?»
Удивительно, но меня отпустили, когда мы уже довольно далеко отошли от посольства. Для меня это стало совершенно очевидным предупреждением: нужно срочно уезжать из Москвы. Завтра уходит поезд, отправляющийся по четным дням в Архангельск. Вернувшись на Кузнецкий Мост, я зашла в книжный магазин «Международная книга» и купила единственную доступную в Москве французскую газету – «Юманите»[126]. К сожалению, по содержанию она ничем не отличалась от московских газет. Я напрасно потратила тридцать копеек.
Надо было чем-то занять себя до восьми часов вечера завтрашнего дня. Я зашла в какую-то столовую и взяла квашеную капусту, а затем решила пройтись по магазинам, чтобы немного отвлечься от проблем. По ГУМу бегали толпы народу. В хозяйственном отделе выстроилась очередь за только что выставленными на продажу кастрюлями, а в отделе нижнего белья между покупателями разразилась настоящая битва за пару трусов. Этот гул напомнил мне негодование заключенных в лагерях. Одни кричали, другие плакали, бóльшая часть ругалась друг с другом. Я увидела двух женщин, вцепившихся в одну пару белья, каждая изо всех сил тянула добычу на себя, пытаясь ослабить хватку соперницы. Наконец, сильнейшая одержала победу с воплем:
– Она не имеет права! Она уже третий раз тут стоит! Сколько же мужиков у нее дома, что ей нужно столько трусов!
