— Подождите здесь… — Шелестит девушка и уходит за дверь. Я оборачиваюсь к парням: Клаусснер с любопытством поддается чуть вперед, а Оденкирк приободряется, с интересом смотря то на меня, то на друга, то на дверь, за которой скрылась девушка.
— Вот. Держите. Я честно не верила, когда он сказал о вас. — Она протягивает мне маленького солдатика — детская игрушка. Симпатичный. Судя по всему из набора, от которого осталась лишь эта фигурка.
— Кто сказал о нас?
— Дэррил. Он, когда в прошлый раз был здесь, сказал, что скоро придут парень с девушкой спрашивать о нем. Когда они покажут листок, на котором будет написано «Essentia omnium», тогда отдать им солдатика. Он часто так делал с мисс Эльзой. Я все никак не могла привыкнуть к этому. Но каждый раз всё случалось именно так, как они говорили. Потрясающие люди! Истинное волшебство!
И она снова начинает плакать. У меня это вызывает порыв обнять ее и утешить. Обычно я так не реагирую на рыдающих людей. До беременности они меня бесили своей слабостью.
— Спасибо. — Я зажимаю солдатика в руке и скупо обнимаю ее. — Успокойтесь. Я уверена, что мисс Эльза была отличным человеком.
— Она была истинной волшебницей!
Мы стоим в предзакатных лучах, и я гляжу на Оденкирка, который улыбается мне. Рядом с нами стоит довольный Стефан.
— Ну, господа Инквизиторы, мы заполучили личную вещь Дэррила. Вы понимаете, что все именно так, как говорила Аня? Ой! То есть Мелани! Вы понимаете, что это значит?
— Ну, скажи нам! — Если бы я не знала, что Оденкирк любит мою сестру, то подумала, что он очарован мной. Плевать! И начинаю беззастенчиво кокетничать с обоими мужчинами.
— Это означает, что мы ее вернем! Я же говорю, если Мелани сказала, что оживет, так оно и будет!
— Хорошо. А как мы вычислим теперь по солдатику? Карты-то у нас нет! — Клаусснер смотрит на Оденкирка. На что тот хитро улыбается в ответ:
— У нас нет. А у Охотников есть.
— Охотники? Это школа Инквизиторов? Ты их имеешь в виду? — Ох, как меня бесит и пугает, что приходится общаться с этим народом. Не дай Бог, у кого перемкнет, что я Химера, и начнет копаться, выискивать, а там и сожжет ненароком. Оденкирк кивает, продолжая хитро улыбаться. Затем подходит ко мне и обнимает за плечи.
— Как насчет переночевать в логове Инквизиторов?
— Господи! Оденкирк! Всю жизнь мечтала поспать либо на углях, либо в школе Инквизиторов! В принципе, это одно и то же. От такого предложения прямо невозможно отказаться!
Он смеется, глядя на мое возмущение. Я же грустно продолжаю, вспоминая старые строки стишка:
— За каждой дверью, у каждых врат, нас ждет всемогущий святой Сенат…
— Отдаться готова в любой позиции ему святая Инквизиция. — Заканчивает за мной Оденкирк. Я поднимаю глаза — он открыто потешается надо мной. Я всегда думала, что эти слуги Высшего Судебного органа бесятся от этого стишка или не знают, что о них говорят Химеры. Но Рэй, можно сказать, нежно смотрит на меня и разъясняет как маленькой:
— Просто у Охотников есть комната для поиска, и мы с легкостью выясним, где этот Дэррил сейчас находится. Ведь, судя по его расчётам, так мы и должны его найти.
— Мне нравится этот план. — Соглашается Стефан. — Да и Ева не будет выносить мне мозг подготовкой к свадьбе сегодня вечером.
— Что, Ромео? Так невыносимо?
— Почему? Нет. Если честно, мне все равно, как будет проходить свадьба. Лишь бы она сказала «да». — Он хлопает в ладони и улыбается нам обворожительной улыбкой. — Ну, так что? Мне делать официальный запрос об укрытии Оденкирка и Шуваловой? Я же ваш теперь охранник.
— Делай. — Мы даем отмашку, и Стефан достает мобильный.
Время медленно отсчитывало минуты. Я был один в пустой столовой. Передо мной стоял обед, который я «проспал»: на тарелке лежал остывший сочный ломоть красной лососины в икорном соусе, салат, тарелка кремового супа, десерт, вино, сок, минералка — одним словом, всё, что душа захочет. Но она ничего не хотела. Я просто пялился на еду, осознавая, что голоден, но само действие набивания утробы вызывало нежелание.
Бессмысленно. Всё бессмысленно. А еще чертовски одиноко.
Даже когда я попадаю к общему ужину, завтраку или обеду, все равно это чувство не покидает меня. Плохо. Никто не говорит суть моей вины, но я знаю — я жив только потому, что одна безгрешная душа сожгла себя.
Всё никак не могу определить свое положение. Я — не Инквизитор, не Химера, не брат, не друг, не возлюбленный и не любовник. Я — никто. Вечно мешающееся существо, выжившее непостижимым образом. Морган изменил жизнь, точнее поломал. Что-то из той боли воскресает и напоминает мне о прошлом. Глаза. Я помню красивые женские глаза, подведенные черным карандашом, похожие на кошачьи. Я любил их.
Варя…
«Ну и катись подальше! Вали на все четыре стороны!»
